В доме стояла тишина. Машка давно заснула в детской, в спальне тихо посапывала жена. Наступил поздний вечер — время, которое Алексей мог провести в мастерской, не боясь быть потревоженным. Он подвинул маленький столик к стене, воткнул ветку рябины в вазочку, разбросал собранные с Машкой разноцветные кленовые листья. Для контраста добавил пару яблок — «Белый налив». Выставил свет, отошел назад, полюбовался. Неплохой должен получиться натюрморт. Яркий, осенний.
Алексей наметил на холсте контуры предметов и выдавил на палитру краски. И тут в коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открылась и на пороге застыла Машка в розовой пижамке со слоником.
— Папа, можно я у тебя посижу?
— А спать?
— Что-то не хочется.
Однако, несмотря на «не хочется», дочка усиленно терла глаза.
— Ладно, только недолго. Завтра рано вставать.
Машка с ногами забралась в старенькое кресло, свернулась калачиком. Алексей накрыл дочку пледом.
«Может, уснет», — подумал он и вернулся к мольберту. Но Машка засыпать не собиралась. Вертелась, крутилась, задавала вопросы. Потом, когда Алексей отвлекся, слезла с кресла и стащила яблоко.
— Маша! Я же его рисую! Положи на место.
Машка надулась, но яблоко вернула.
— Если хочешь кушать, давай я тебе что-нибудь с кухни принесу.
— Папа, не уходи!
Машка бросилась к Алексею, тесно прижалась, обняв ручонками.
— Что такое?
— Мне страшно. А если он вернется, пока тебя не будет?
— Кто он?
— Монстр! Он меня утащит. Я знаю, он уносит людей.
Похоже, Машке приснился кошмар. И уже не в первый раз.
Алексей поцеловал дочку в растрепанную макушку.
— Не волнуйся, я здесь, с тобой.
Он вымыл яблоко и протянул дочери. Машка довольно захрумкала. Алексей уселся рядом, поглаживая ее по голове. «Надо будет завтра поговорить с женой», — думал он.
* * *
— Машка вчера ко мне в мастерскую приходила, — сказал он утром.
— Опять страшный сон? Читаешь ей на ночь не пойми что, — нахмурилась жена.
— Да вроде в «Золушке» ничего страшного нет.
— А вечером она что делала?
— Мультики смотрела по телевизору.
— Вот тебе и разгадка, — хмыкнула жена. — У нас по телевизору чего только не показывают. Взрослые после их новостей спать не могут…
— Может, все-таки показать ее врачу?
— Тебе что, в детстве страшные сны не снились?
— Нет.
Жена недоверчиво покосилась и начала собираться на работу.
Алексей отвез Машку в садик, посмотрел, как дочка радостно побежала к ребятам. От вчерашних страхов не осталось и следа, но Алексею все равно было тревожно.
Покопавшись в интернете, он нашел адреса нескольких клиник. Ему повезло: в одной сразу удалось попасть на прием. Однако визит не заладился с самого начала, едва он переступил порог кабинета.
— Здравствуйте.
— А где ребенок? — резко осведомилась особа в белом халате.
Немолодая, грубоватая и чрезвычайно уверенная в себе. Не детский доктор, а воспитатель в колонии трудных подростков, добавил про себя Алексей.
— Я хотел посоветоваться, прежде чем приводить дочь.
Врач нахмурилась, но выслушать согласилась.
— Психиатрические диагнозы в семье есть?
— Нет.
— Точно? — врачиха поверх очков пристально уставилась на Алексея.
— Да.
Смотрит так, будто я ее обманываю, подумал он.
— Пьете много?
Алексей удивился, но виду не подал.
— Вроде нет. Друг вот приезжал — давно не виделись — посидели с ним в ресторане, — сам не зная зачем промямлил он, теряясь под давящим взглядом. — С женой иногда вечером по бокалу сухого…
— Понятно. Скандалите с женой часто?
— Никогда, — чистосердечно признался он, чувствуя себя нашкодившим подростком.
— Приводите ребенка, разберемся.
— Спасибо.
Из кабинета Алексей вышел с твердой уверенностью, что Машку он сюда ни за что не поведет.
И тут очень вовремя перезвонили из другой клиники — кто-то отменил визит, и у детского психолога образовалось «окно».
— Подъедете? — спросила Алексея девушка из регистратуры.
— Конечно, спасибо! — обрадовался он.
Врач оказалась приятной женщиной средних лет в модных затемненных очках, из-за которых было невозможно рассмотреть ее глаза. Из-под белого халата выглядывал ворот дорогого кашемирового свитера.
— Я только посоветоваться, — сразу обозначил границы визита Алексей.
— Но у нас на первичный прием выделено два часа, — врач изобразила сожаление. — Мы думали, что вы приедете с девочкой и уже отвели время…
— Не беспокойтесь, я все оплачу, — нашелся он, поняв причину затруднений.
— Отлично, проходите.
Кабинет оказался полной противоположностью предыдущего — хорошая мебель, детские игрушки, телевизор с большим экраном.
Доктор выслушала Алексея и сочувственно поджала губы.
— Парасомния — коварное заболевание. Для начала вам нужно будет сделать УЗИ и сдать анализы — я напишу какие. Сегодня же запишитесь на полисомнографию — чем раньше вы ее пройдете, тем лучше. А потом будем лечить.
— Как?
— В зависимости от проведенного обследования.
— А если вы ничего не найдете? В детском саду недавно был осмотр, Маша полностью здорова.
Врач снисходительно улыбнулась, словно хотела сказать: «Ну какой может быть осмотр в детском саду», но вслух произнесла другое.
— Если девочка здорова, тем лучше. Тогда будем купировать приступы фармакологией. Есть современные транквилизаторы, совершенно безопасные для детей…
Алексей внутренне содрогнулся. Желание было одно: побыстрее уйти.
* * *
Два вечера прошли спокойно, но на третий все повторилось. Машка пришла в мастерскую и молча свернулась калачиком в кресле.
— Опять страшилка? — сочувственно спросил Алексей, откладывая кисти.
Она кивнула и, насупившись, обняла подушку. Помолчала, а потом начала рассказывать свой сон. Алексей слушал ее и набрасывал на холсте рисунок.
— Папа, а что это ты там рисуешь? — вдруг подозрительно осведомилась Машка.
— Да вот пытаюсь изобразить твое чудище.
— Покажи!
Она ловко соскочила с кресла и подбежала к мольберту.
— Совсем не похоже!
— Как ты рассказываешь, так я и рисую. Шерсть есть? Есть. Уши торчком? Торчком. Лапы…
— Во сне он злой и страшный, а у тебя получается милый и смешной, — перебила его дочь.
Она хихикнула и направилась к двери.
— Ты куда?
— Спать.
В следующий раз, когда кошмар повторился, Алексей знал, что ему делать. Разговорив дочь, он тут же начал рисовать ее сон, стараясь, чтобы существо на холсте вызывало симпатию.
— Ну вот опять ты, папа, все неправильно нарисовал, — возмутилась Машка перед тем как уйти в детскую.
А Алексей задумался: что-то ему этот рисунок напоминал. Что-то хорошо знакомое. А раз так, значит, Машка это не придумала, а где-то увидела. Но где?
Алексей осторожно приоткрыл двери в детскую. Машка посапывала, обняв мишку. Он внимательно оглядел комнату, но ни одна из меховых игрушек не походила на его рисунок. В спальне и гостиной тоже не нашлось ничего похожего. Зато в прихожей его ждал успех — там висела копия известной картины Васнецова, сделанная им еще во время учебы в Академии. Копия была не самой удачной — Серый волк на ней получился каким-то совсем уж злым, агрессивным.
«Ну, здравствуй, монстр», — усмехнулся Алексей.
Он снял картину со стены. Сначала хотел просто убрать ее подальше, но потом передумал. Мысленно извинившись перед известным художником, он водрузил холст на мольберт.
Наутро в прихожей висела та же картина. Вернее, почти та же. Волк на ней был белый, пушистый и очень добрый.
---
Автор рассказа: Дмитрий Корсак
---
Красная машина и платье от "Шанель"
Когда-то Наталья любила свою молоденькую тетку, боготворила даже. Мама ревновала, бесилась от такой любви. Мама на нее совсем не похожа. Она тучная была, мама, тяжелая. Черты лица крупные, яркие. Южный тип фигуры. Ей шли крупные серьги и красная помада. Ей вообще очень шел красный цвет. Красное на черном. Мама степенно двигалась, и говорила степенно, словно советская продавщица в советском магазине, взвешивала слова на весах и кидала их в покупателя. Тяжелые слова, как булыжник, но круглые, как арбуз. Художник писал бы маму маслом, крупными мазками: вблизи – грубая мешанина, издалека – человек.
Ирина, наоборот, легкая, изящная. Тонкие запястья и тонкие щиколотки. Серые глаза и бледная кожа. Ирина создана была для акварельных портретов. И речь тетки текла, мелодично журчала светлой речкой, бегущей в чащобе густой тайги. Слов было много, образных, красивых выражений, что так нравятся людям в стихах. С Ириной было интересно и легко. Она никогда не давила.
А мама – давила. Она походила на своего отца Николая, крупного, черного, угрюмого во хмелю, опасного и обманчиво медлительного. Ира – вылитая Анна, их мамочка, светлая и почти невесомая, как летняя пташка. Идеальный тип воздушной феи. Мужчины таких любили. Их нравилось оберегать, воспитывать и холить. Но Николай никаких нежностей к жене не проявлял. Жена должна работать и воспитывать детей. Вкалывать. Пахать. И не ныть.
Он бил ее смертным боем, ломал ребра и зубы и никогда не мучился чувством вины. Такой характер. Об этом молчали тогда, но с войны редко приходили здоровыми. Если не покалечат физически, обязательно изуродуют духовно. Единицы были нормальными. Единицы.
Воевали наравне. Николай ненавидел Анну, за то, что она была на фронте. Он считал это своеобразным клеймом. Прожил с ней столько, детей родил, ел из ее рук, спал с ней в одной постели и … ненавидел. Потому и, тяжко напившись в пятницу, бил ее нещадно за измену. За блуд. А Анна, отсидев с детьми в укрытии у вдовой соседки, возвращалась в субботу с утра, ставила перед мужем стакан водки и яичницу, и принималась за нескончаемые женские дела.
Потому Мама Натальи была угрюмой и суровой, в отца. А сестра ее – легкой и улыбчивой – в Анну, Натальину бабушку.
Как не любить Ирку? Как не доверять ей? Наталья не сомневалась, если бы (ну если бы) с матерью что-то случилось – ее обязательно забрала бы Ирина. Счастливей Натальи не было никого в мире, если бы…