Знаменитый эпизод со съёмок фильма «Печки-лавочки». Василий Макарович Шукшин и тот самый дед с балалайкой. Несколько секунд экранного времени, монтажная склейка и – ощущения, которые уже невозможно просто так вычеркнуть из своей жизни. Смесь чего-то густого, настоящего, махорчатого и неодолимо сердечного. Словно бы кто-то внутрь тебя ткнул расщеплённой лучиной, колкой и занозистой. Долго не мог понять, что же такого в этом коротком чёрно-белом кадре. И вот, на днях, довелось узнать эту историю.
- из воспоминаний Анатолия Заболоцкого:
«Перед съемкой, утверждая намеченные места окончательно, на пароме увидели мы впервые Федю Ершова-Тилилецкого, он развлекал застигнутых на пароме; невольными слушателями концерта оказались и мы. Федя сидел на скамейке возле будки паромщика, где потом его и сняли для фильма. С нами он увязался поехать к Чуйскому тракту, а потом ездил до позднего вечера, исполнив по дороге все, что вспомнил, и поведав свою судьбу.
Вечером обсуждали виденное за день. Макарыч сожалел и радовался одновременно. Все, что сегодня Федя успел рассказать, напеть, наплести, - богаче художеством всякого фильма, от которого взвизгивает Дом кино. Вопрос - как подать? Шукшин никак не хотел упустить Федю, для начала снял его на пароме - для оживления второго плана. Вскоре пришло такое решение: снять нечто вроде сольного концерта - "Федя на черном бархате", - снять синхронной камерой, чтобы пропел он частушки "под надписи" к фильму. "Надписи все одно никто не читает, - рассуждал Василий Макарыч, - время идет впустую, пусть попутно Федю послушают". (Смена надписей сопровождалась резким перемещением исполнителя, то есть Феди, из правой половины кадра в левую, получалась своеобразная шторка.)
В один из ясных дней, когда солнышко ровно освещало берег сквозь реденькое марево, мы повесили черный бархат и сняли три коробки пленки - это тридцать минут экранного времени; Федя пропел собственного сочинения частушки, и мелодию "Мать-мать" исполнил им сочиненную, а разогревшись, перешел на совсем народные - "с картинками". Этот материал Шукшин показывал потом Василию Ивановичу Белову. Белов отмечал, что Федя стеснительно, страдальчески поет те, что "с картинками": не терпит его натура ругательств, он их - "впробормот".
Федя незаметно прижился в школе деревни Шульгин Лог, где лагерем квартировала съемочная группа. Паспорта у него не было. Вообще никаких документов, и ничего, кроме телогрейки и балалайки. Когда ему стали выписывать деньги за съемку, у бухгалтера возникли вопросы: нет никаких документов. Сам Федя, когда его спрашивали о фамилии, говорил: "Ершов Федя из селения Чепож, Эликмонарского района". А местные жители наделили его фамилией Тилилецкий, он принимал и такую фамилию, при этом часто-часто кивал и улыбался. Получать деньги Федя отказывался: "Дайте мне яловые сапоги, телогрейку и штаны теплые". На заработанные деньги ему купили еще две пары брюк и рубах несколько. Радостный, он облачился во все это. Его спросили: "Не жарко, Федя?" "А что делать? У меня складов ведь нету. А уберечь до холодов охота!" Если к нему приглядывался кто, он миролюбиво заверял: "Я не воровливый". Когда группа, закончив работу, покидала Алтай, многие расписались на его балалайке. Федя обреченно прощался. "Возьмите", - говорили его глаза. "Художническая душа была у Феди", - вспоминали потом участники тех съемок.
Титры (надписи) к "Печкам-лавочкам" с поющим Федей задавали тон фильму, оставляли впечатление. Однако после первого просмотра лично Владимир Евтихианович Баскаков (первый зам. председателя Госкино) тоном, не терпящим возражений, сразу, как погас экран, заявил: "Сморщенного старика, самодеятельного, выбросить из фильма полностью".
Вскоре исчезли из монтажной и три коробки "золотого" сольного концерта Феди. Федя заносил балалайку за спину, глядя в камеру, а руками за спиной перебирал стальные струны, наигрывая собственную мелодию "Мать-мать", и пел - все плакали. И мне глаза застилали слезы, благо камера статична, и я заслонял окуляр ладонью. Сколько сил было потрачено на поиски коробок, но след их не обнаружился.
Остался один из урезанных вариантов надписей с Федей, в итоге отвергнутых Госкино. Его я использовал в документальном фильме "Слово матери", где о судьбе Феди рассказала мать Шукшина, Мария Сергеевна: в следующий год после съемок Федя погиб на Чуйском тракте.
Привожу запись рассказа Марии Сергеевны с фонограммы фильма: "Погиб он, бедняжечка, ни за что. Поехал на свою родину или в Горно-Алтайск на попутном грузовике, и тут, не доезжая ишимского моста, машина перевернулась, дважды перевернулась. И опять же стала на колесья. Шофер поглядел, что она не повредилась, ну, и никто не видит, все включил и уехал. А Федю бросил. А Федя голову разбил, кровью исходил. И пошел напоследочек на балалайке играть. А тут, конечно, шофера ехали и видели, что человек такой окровавленный, - они тоже скорей удирать. А один пожалел, что ли, - остановился. Спросил: "Что с тобой?" И Федя успел - рассказал. Шофер тоже, наверно, побоялся, говорит: "Хорошо, я еду в Майму, скажу, приедут за тобой". Приехали, а он уже был мертвый".