В первой части мы подробно объясняли, почему никакой казни Га-Ноцри в книге нет, и вместо него был убит совершенно другой человек. Это нужно для фактологического доказательства, что Га-Ноцри и Воланд - одно и то же лицо. Без чтения первой части это дополнение может показаться поверхностным.
После общения с читателями и критиками стало ясно, что мы с вами не договорили. Аргументов в пользу нашей теории намного больше. Поэтому мы продолжаем.
Первое - Пилат действительно хотел спрятать Иешуа у себя в Кесарии. Это было прямым его планом, указанным в тексте. Случилось это до того, как был оглашен второй пункт обвинения (измена государственной власти Рима).
Что делает Пилат после того, как это обвинение прозвучало?
Прокуратор изо всех сил намекает Иешуа, чтобы тот лжесвидетельствовал. Этот план проваливается.
Затем он выставляет конвой и секретаря с балкона! Именно в этот момент будущий Воланд остается наедине с Пилатом, о чем вспоминает на Патриарших прудах.
Зачем эта беседа с глазу на глаз?
На этот вопрос тоже не получается ответить в рамках формальной логики.
Ничего преступного или тайного Пилат Иешуа не говорит. А вот вызвать подозрение, что он затеял с Иешуа какие-то махинации, он вполне может.
Ясно же, что секретарь работает на тайную полицию, и императору моментально полетит весточка о переговорах с преступником. Отсюда и постоянные крики Пилата во время этого диалога. Многократные крики "Преступник!", например, но главное - они могли бы быть произведены и при конвое. Ничего преступного или интимного сообщено не было.
Кульминацией разговора наедине является просьба Иешуа "отпустить его", на которую Пилат отвечает сначала общими чиновничьими словами о верности императору, а потом вдруг, ни с того ни с сего, запрещает Иешуа с кем бы то ни было говорить.
Внимание.
С кем бы то ни было, кроме него!
И если Иешуа нарушит этот запрет, то он должен "беречься" Пилата.
Знаете, в Ершалаиме как-то очень уж часто стали в тот год угрожать мертвецам. Вот Пилат угрожает человеку, которого сегодня же распнет. Чем? Крысолов угрожает человеку, которого уже распял. Чем? Да и с кем безумцу болтать? Со стражниками? Очень странно ведут себя чиновники и солдаты по отношению к мертвецам. Логично было бы предположить, что, если Пилат запрещает Иешуа с кем бы то ни было общаться, кроме себя, то это означает, что он как раз и намерен с Иешуа еще раз поговорить. Да и смысл этого запрета на слова, естественно, в том, чтобы подготовить побег - потому что даже план побега этот дурачок способен разболтать "добрым людям".
Такова спонтанная логика Пилата.
Но зачем же выходил конвой? И главный вопрос наших оппонентов - почему Воланд не повествует ни словом о намеке, подсказке или обещании побега?
Когда же это делать, если не наедине?
Ответ очень прост. На момент, когда Воланд рассказывает Берлиозу историю, он собирается доказать ему, что Иисус был. Это его задача. Не Иешуа, а Иисус. Согласно библейским канонам, которые писатель отрицает, а не согласно истине Воланда, которую Берлиоз просто не способен знать на тот момент.
Ничто не может разрушить эту систему доказательств лучше, чем разговор Пилата и Иешуа о побеге, о подмене на Варравана, о наркотиках, которыми надо Иешуа накачать, о том, что надо игнорировать Левия Матвея и пр. Именно этим вообще объясняются и все остальные туманности текста.
Итак, совершенно очевидно, что конвой убирали для подготовки заговора.
Вы считаете это еще не доказанным?
Пожалуйста. Смотрим, что происходит дальше.
Иешуа отделяют от всех остальных заключенных. Тут мы вспоминаем, что Дисмас назвал висящего на кресте сожранного мухами человека "такой же разбойник, как и я", за что на него ругался Крысобой. Так вот, в той главе мы предположили, что разговор Иешуа и Дисмаса был маловероятен.
Теперь мы точно знаем, что он был невозможен. Дисмас не был знаком с Иешуа и понятия не имел, за что его осудили. Конечно, на площади Пилат провозгласил приговор Иешуа. Но есть один нюанс. Пилат говорил через крик толпы. И говорил по-латински. В тексте стоит, что на арамейский его пришлось переводить. Вариант, что Дисмас знал латынь, мы исключаем. Проще говоря, Дисмас не слышал, за что приговорили Га-Ноцри.
Глашатаев он уже вряд ли внимательно слушал, потому что после освобождения Варравана сводил счеты с жизнью. Кроме того, Дисмас знал всех изменников, членов секты, бунтовщиков своего города. И ему было известно, что Иешуа - не из его секты.
Итак, Иешуа отделяют. Далее прокуратор начинает стремительно действовать. Он не сидит, сложа руки. В первую очередь он отправляет часть войска "сирийскую алу" вперед, исключая возможность этой группировки контролировать передвижение пленников, вообще выводя их из города до того, как процессия с пленными пойдет вперед.
Транспортировать пленников он поручает, естественно, Центуриону. С сирийцами договориться о тайне было бы невозможно.
Противники нашей теории должны будут нам вообще объяснить, зачем ради стандартной казни оцеплять Лысую Гору двойным кольцом, да еще за несколько часов до события?
Если ожидался бунт, попытка освободить, то сирийская ала нужна была как раз по пути к горе, а не на ней. Позже Пилат специально дожидается (разговор с Каиффой и заседание Синедриона — это просто затягивание времени), так вот Пилат разводит дипломатию до ухода сирийской центурии. Она даже не будет знать, кого приговорили, а кого освободили. Это будет знать только центурия Крысолова.
Теперь очистим разговор Пилата и Каиффы от пустословия по методу Азимова.
В чем суть этого диалога?
Прежде всего, Пилату он не нужен. Результат прокуратор знает заранее. С тем же успехом он мог бы поговорить с целым составом Синедриона, что заняло бы несколько минут. Но нет. Пилат намеренно устраивает отдельное собеседование с Первосвященником, не предусмотренное протоколом.
Риск. Он просит у Каиффы за изменника. То есть сам на себя дает донос написать. Не поможет отсутствие людей во дворце. Это сейчас надо доказывать, в то время было достаточно подозрения. Императорская канцелярия приняла бы донос Каиффы, обработала бы его, а поверить или нет - решали бы уже позже. Без доказательств. Сам факт уединения сначала с Га-Ноцри, потом с Каиффой - уже неплохой след. И, тем не менее, Пилат на это решается.
Ласково приглашает Каиффу в дом, грубо угрожает, потом ласково провожает. Смысла в этой дискуссии нет, она проводится с одной стороны для отхода алы к Лысой Горе, чтобы убрать лишних свидетелей.
И вот потом происходит эмоциональный диалог. Но это не ссора, как нам это кажется теперь, это обмен мнениями. Нормальная еврейская беседа. Если убрать лишнее, то Пилат говорит Каиффе, - ты не выполнил мою волю, дай мне объяснения, потому что без них я вынужден буду устроить в Ершалаиме погром.
В конце концов, ты отпускаешь мятежника Варравана. А мне он на свободе не нужен. И что тебе этот Га-Ноцри сдался?
А Каиффа говорит в ответ: мне кажется, прокуратор, что ты решил сыграть с нами злую шутку. Ты заставишь нас отпустить Га-Ноцри, а потом приведешь свои войска сюда, потому что нас же обвинишь в измене твоему Императору и восстании. Смотри, неужели толпа будет возмущаться из-за Варравана?
Я ее натравил на Га-Ноцри, чтобы ты не смог предъявить мне никаких обвинений. Варраван - всего лишь разбойник, а тут открытая проповедь либерально-западных ценностей (утрирую). Ты не сможешь доказать, что иудейский народ за изменника. Эта игра проиграна. Вместе с тем, сам по себе Га-Ноцри мне даром не сдался, главное - приговори его, а потом хоть с соломой кушай.
И вот тут Пилат соображает, в чем дело. Он понимает, что Каиффе вообще не важна судьба Варравана или Иешуа. Каиффа реально трясется от ощущения грязной интриги, которую Пилат (это мы точно знаем) не задумывал. Это конфликт интересов. Пилат понимает, что достаточно избавить Каиффу от этой им же вымышленной опасности, и можно болтать с Га-Ноцри в Кесарии столько, сколько угодно.
Тут же прекращается гнев прокуратора, тут же он ласково провожает Каиффу, чуть ли не извиняется. Никакие доносы никуда не полетят, решение Синедриона утверждается без вопросов, выступление перед толпой проходит великолепно. Планам Пилата ничто не мешает. Он был бы полным идиотом, если бы казнил Га-Ноцри в этой ситуации.
После этого Пилат общается с начальником тайной полиции Афранием. Встреча очень короткая - да и что там говорить. Пилат получает мертвого Варравана, чтобы его начальство не упрекнуло в потакательстве Синедриону. И Пилату нужен живой Иешуа, официально, однако мертвый. Каиффе нужен формально мертвый Иешуа, а что будет с Варраваном - Каиффе вообще безразлично.
Фактически живой Иешуа в Кесарии его волновать не может.
Донос исключен, потому что Варравана на глазах Каиффы освобождают, Иешуа на его же глазах увозят на казнь и в присутствии начальника тайной полиции распинают.
Жаль только несчастного Варравана. Когда он проходит несколько шагов с друзьями, намереваясь направиться домой или попасть на пирушку, в каком-нибудь из нелюдных переулков Иерусалима, его похищают разбойники, о дальнейшей его судьбе никому уже неизвестно.
Однако есть еще одно место, в котором наша теория явно дает сбой. Это то самое ключевое высказывание Воланда "я был там инкогнито", из которого мы делаем вывод, что Воланд - действующее лицо текста про Иешуа, а не просто бесплотный дух, носящийся над Пилатом.
Дело в том, что за этим признанием следует второе - Воланд был инкогнито не только во время разговора Пилата и Иешуа, но и разговора Пилата и Каиффы. Чтобы не сойти с ума и не принять за данность, что Каиффа - это тоже Иешуа, мы должны разобраться в двух вещах.
1. Почему Воланд именно Иешуа, а не Пилат (что было бы очевиднее в плане разговора с Первосвященником)
2. Зачем Воланд вообще все это рассказывает Берлиозу и Бездомному. Тут большую роль играет контекст.
Многие исследователи говорят, что Воланду надо было вмешаться в разговор Берлиоза и Бездомного, чтобы дать Берлиозу последний шанс поверить в Иисуса. Основана эта уверенность на самом тексте, в котором Воланд просит, почти умоляет Берлиоза хоть на минутку поверить и прикладывает к этому определенные усилия, а Бездомный так и вовсе становится настоящим христианином.
Но увы, это ложный след. В обеих теориях программа не работает. Если Воланд - это дьявол, то у него нет никакого резона заставлять людей верить в Иисуса. Вообще никакого.
Атеизм он должен приветствовать (чего он, кстати, не делает ни разу за всю книгу). Бездомный не заслужил света уж точно, ради Мастера Воланд впрягается только для того, чтобы отплатить Маргарите за любезность, а возвращение людей в лоно церкви - вообще не его работа.
Теории Берлиоза Воланд должен был написать сам, лично, вложить ему в уста и заставлять повторять громко по шесть раз в день. Убивать же такого видного производителя атеистической мысли Князю Тьмы вообще ни к чему. В последующей сцене с распитием крови из черепа Берлиоза мы слушаем, что каждому достается по вере его. Отлично. Но Берлиоз служил дьяволу! Этой иронии он не заслужил, она выглядит крайне странной. Не говоря уже о том, что лица, названные в романе в качестве присутствующих на балу, до смерти вряд ли верили в Бога больше, чем Берлиоз.
Но не растворились в небытии, а преспокойно участвуют в инфернальных танцульках.
Если же брать теорию о том, что Воланд — это не дьявол, а Иешуа, то нет никакого резона рассказывать Берлиозу какую бы то ни было версию событий, кроме Евангельских.
Ладно, черт может исказить текст Священного Писания ради эффекта, но Иешуа-то зачем? Была дана установка "Иисус был - никаких доказательств не надо". И рассказывается совершенно не про Иисуса, рассказывается история, после которой поверить в Иисуса вообще нельзя, потому что она про анти-Иисуса.
Конечно, мы должны здесь отметить, что тонкости, отличающие Иисуса от Анти-Иисуса растерянные коммунисты, подогретые ананасовой, вполне могли не заметить, скорее всего не заметили. Им было не до того.
Но читатель... Мы с Вами - замечаем.
Итак, тот, кто ведет это повествование, искажает Евангельскую историю. Искажает нарочно. Дает совершенно новую версию событий.
Зачем?
Здесь надо вернуться к истокам диалога Берлиоза и Бездомного.
Бездомный написал поэму, в которой Иисус предстал ну очень плохим, но реальным человеком. Берлиоз дает Бездомному установку поэму переписать так, чтобы из нее выходило, что Иисуса никакого не было.
Именно на эту установку реагирует Воланд, а не на общее неверие. Он предлагает историю, в которой Иисус был, но был простым человеком, и очень хорошим.
Весь текст про Пилата — это совершенная противоположность поэмы Бездомного, которую мы не читали, но можем себе вполне представить.
Именно это литературное сочинение и предложил нашим героям Воланд.
Он давал им не шанс мистический, он давал им шанс литературный.
Проверка была не на атеизм или веру, проверка была на эстетический вкус. Уловят ли они противоречие текста и Евангелия? Поймут ли скрытые значения в тексте? Оценят ли момент спасения Иешуа Пилатом? Заподозрят ли двойное дно?
Воланд дает им прекрасное литературное произведение, которое два профессионала могут понять и оценить.
Этого не происходит. Увидев хороший текст, они предпочитают обвинить профессора в сумасшествии, чем его окончательно и разочаровывают. Они не оценили художественное произведение Воланда. В этом их проблема и их приговор.
Если бы они вели себя правильно, то схватились бы за историю Иешуа. Она позволяла "развенчать" сказки о Боге, но при этом сохранить доброе отношение к самой религии, - что, в советском обществе, впрочем, целью не было
Итак, перед Берлиозом и Бездомным был литературный ребус, который они не смогли разгадать. Они могли открыть, кто перед ними, но открыли не бога, а черта.
В литературном же повествовании не обязательно должна отражаться реальность - главное здесь, - основная мысль и правильные аллюзии.
Основная мысль была дана - Иешуа не умер, не мог умереть, Иисус был, но был человеком, в целом, неплохим, записывали за ним плохо, его слова исказили и пр.
А вот в чем была цель Воланда на тот момент, когда повествование закончилось, и он обнаружил в душах двух профессиональных литераторов зияющую пустоту?
Далее он уже реагировал. Берлиоз был списан со счетов, Ивану предстояло пройти путь исправления.
Почему? Да потому что Бездомный был талантливее Берлиоза и чувствовал правду, - Иисус хотя бы был у него.
Воланду интересно читать про плохого Иисуса, потому что он и есть плохой Иисус.
Бездомного, однако, вылечить от литературного ничтожества может только коренная смена жизни. Берлиоза не спасет уже ничто. Но мы не об этом.
Почему Воланд именно Иешуа, а не Пилат? Да потому что он говорит, что "был у Пилата" инкогнито. Про Иешуа он вообще ни слова не говорит, никакой характеристики ему не дает. Это решает наш первый вопрос. Да, это не может быть Пилат. Может ли Воланд быть Каиффой? Тут все сложнее. Когда Пилат в саду говорит с Каиффой о Ваараване и Иешуа, где находится сам Иешуа?
Мы знаем, что его вывел конвой с приказом отделить его от остальных осужденных и запрещать ему говорить с ними и говорить вообще. Когда заканчивается разговор Каиффы с Пилатом и заседание Синедриона, то заключенные уже вместе, их выводят на место казни.
Внимание, вопрос. Находились ли они вместе, или хотя бы рядом в каком-то помещении, в котором могли бы заговорить, обменяться взглядами и пр.?
Безусловно, нет, Крысобой не допустил бы этого.
Иешуа вели на суд отдельно.
И, когда его вели, его уже готовили к подмене.
Основным условием подмены было молчание Иешуа. Его готовность, дать вместо себя умереть Варравану. Естественно, что, зная философию Иешуа, это было сделать просто так невозможно. Отсюда наркотики, отсюда стеклянный взгляд и отсутствие любой вменяемой реакции на Левия Матвея, забегавшего вперед по пути на Голгофу.
Пилат был вынужден Иешуа на время ввести в прострацию. Ясно, что Иешуа находился в каком-то подсобном помещении дворца, где над ним производились определенные действия, скорее всего, его накормили, подложив наркотики в пищу.
Что там привиделось Иешуа после этого, мы не знаем, а вот то, что ему должны были потом про разговор Каиффы и Пилата рассказать, - это уж точно. Хотя бы, чтобы он не надумался больше соваться в Ершалаим.
Так давайте же все-таки восстановим передвижение Иешуа по тексту.
После того, как Пилат закончил с ним беседовать на балконе, его передали начальнику тайной стражи с распоряжением, чтобы команда тайной стражи не смела разговаривать с Иешуа или дать ему с кем-то говорить.
После этого Иешуа под конвоем покидает балкон.
Внимательно смотрим - начальника тайной стражи в это время нет на балконе.
Конвою надо этого человека еще найти, передать ему поручение Пилата, а потом ему надо поручение Пилата еще и исполнить. Как же исполняются такие поручения?
Повторим.
Вы начальник тайной стражи. Вам приводят какого-то странного заключенного с совершенно сумасшедшим приказом, а именно, что ему нельзя разговаривать.
Вы прекрасно понимаете, что это не обычная просьба и не обычный заключенный. На вас падает какая-то ответственность. Происходит какая-то лажа.
У вас нет при этом времени разобраться в ситуации от слова "вообще", потому что прокуратор бегает по дворцу Ирода и общается, отдает приказы.
Вам рассказали, что произошло на балконе во время допроса. Вы прекрасно понимаете, как и весь дворец, что прокуратор сначала был к этому человеку настроен позитивно, потом велел его казнить.
Вы догадываетесь, что тут - личное дело. Что Вы делаете, чтобы обеспечить выполнение приказа?
Правильно, Вы будете следить за этим лично.
Вы будете постоянно находиться около пленника, чтобы заслужить благоволение прокуратора. Да и кому вы можете довериться? Явно не легионерам.
Кроме них найдется еще масса народу, которые захотят почесать язык. Вы находитесь непосредственно рядом с пленником всю дорогу. Лично. Не отходя ни на минуту.
Где разговаривают Пилат и Каиффа? В саду. Где находится начальник тайной стражи? На низшей террасе сада. Думаю, дальше пояснять не надо. Безусловно, что Иешуа тоже был в саду и мог преспокойно этот разговор слышать.