Я заметил, что если усиленно думать о чём-то, то думы эти и во сне не оставляют. Я думаю о Пушкине. И снятся мне о нём сны. Сны наши всегда ярче, чем воображение. Я их пытаюсь беспомощно вспомнить. Ускользают они. Видно у меня неладно с воображением. Не могу постичь сияющую тень снов. Во сне у меня Пушкин настоящий. Вот какой ещё сон попытался я записать.
Начало здесь.
Петербург. Невский проспект. 1 июня 1816 года. После 8-ми часов вечера.
Прозрачные, как кисея на лице красавицы, петербургские сумерки. Они не скрывают жизни проспекта, а только делают её уютнее и таинственней. Сумерки несколько роднят всех, вышедших в этот вечер. Кое-где зажигаются газовые фонари. Теплые пунктиры окон. Цвет их разный, от штор, но перебивает золото. На тротуарах люди. Толпа довольно густа, как всегда в это время. Экипажи на мостовой пореже, потому что представления в театрах уже начались.
Среди чинной толпы происходит вдруг некоторое движение. Вечерняя идиллия слегка нарушена. Нарушителей этого порядка пятеро. Четверо юношей и один постарше. Это — Пушкин, братья Никита и Александр Всеволодские, Павел Мансуров и актер Сосницкий. У Пушкина в руках открытая бутылка. Хлопья шампанского падают на тротуар, на глухо отсвечивающие камни.
— Павел, ну ты что же, сделай еще хоть глоток, — кричит Пушкин. — Да ты представь себе, теперь сплошная свобода, лицей позади — впереди вечность... И какая! Сколько хочешь повесничай, волочись за хорошенькими. А придет охота — пиши стихи!...
— Да довольно уже, ну что за нужда — пить на улице.
— Я, братцы, решил окончательно, — не унимается Пушкин, — пойду на военную службу. В лейб-гусары, в кавалергарды. Впрочем, в кавалергарды не гожусь, ростом не вышел... Впрочем, Паша, я тебе больше шампанского не дам. Я на тебя в обиде. У тебя рост за мой счёт. У меня Бог отнял, а тебе дал... Не друг ты мне больше, Паша...
— Тебе ли обижаться, Пушкин?
— Как так?
— Ну, подумаешь, я длиннее. Выше тебя только Жуковский, а глядишь, и его перерастёшь... А там, глядишь, выше тебя только Бог!..
— Эх ты, как ловко выкрутился. Трезвый, а как складно излагаешь... Так и быть, поступаю в лейб-гусары. Денис Давыдов тоже не из богатырей, а каков однако молодец... Заметили ли вы, господа, что для женщины одетый гусар все равно что для гусара раздетая женщина... Магнетизм одинаковой силы.
— Пушкин, ну к чему эти немытые каламбуры, — морщится не пробовавший шампанского Павел Мансуров. — Тут дамы гуляют...
— Ну ладно, ладно. Я уже говорил и ещё повторю. Из всех вас только мы с Дельвигом так умны, что нам и глупость простительна... Ну вот давайте спросим у капитана, подойду ли я к военной службе, или не подойду...
В гуляющей толпе виден чуть угрюмо, но без вражды оглядывающий весёлую компанию одиночный молодой офицер в форме военной инженерной службы. Вылитый Германн из будущей «Пиковой дамы». Пушкин смело идёт к нему. Остальные следом. Офицера окружают. Вопросы задают наперебой. Все, кроме Павла Мансурова, который, по-видимому, не одобряет и эту выходку Пушкина.
— Простите, господин капитан, как вы думаете, с таким ростом, как у меня, можно служить в гвардии?
— Можно. Можно! Пушкин на целых два вершка больше самого Наполеона... Кстати, сколько в тебе росту, Пушкин?
— Два аршина и четыре с половиной вершка.
— Не горюй, Пушкин, для тебя в гвардии левый фланг сделают правым.
— Пушкин, да ведь у тебя нет такого состояния, чтобы лейб-гвардейцем быть. Там только на шампанское и свечи нужна деревенька душ в триста...
— Оброк с деревенек, господа, дело ненадёжное. От солнца зависит, да от дождя, да от прохиндея управляющего. Я, господа, намерен брать оброк с тридцати трёх букв русской азбуки. Это вернее...
Инженерный капитан слушает это непонятное для него словесное буйство с меланхолической усмешкой. Он не поймёт, то ли осердиться ему, то ли вспомнить юность. Простодушное веселье лицеистов, однако, не отталкивает его.
— Я не пойму, чем, собственно, могу служить.
— Видите ли, господин капитан, мы только что окончили лицей, — решается вставить спокойное своё слово Павел Мансуров, — и один из нас, Пушкин (делает жест, как бы представляя того), не может определиться со своим будущим. Вы нас должны извинить. Теперь наше состояние вам понятно?..
Капитан протягивает Пушкину руку.
— Меня зовут Чертов. Не знаю, может, от черты, может, от чёрта...
— Очень приятно.
— Ну, а насчёт будущего я вряд ли помогу. В гадании я не мастер... А вот, коли хотите, я вас к Александру Македонскому отведу. Тут недалеко. Там вам всё будет прописано... Как на ладони.
— К какому такому, Македонскому?
— Кто такой? Что за дела?
— Э, братцы, да вы как с луны свалились. Кто ж Македонского не знает? Это такая на Невском гадалка у нас знаменитая. У неё весь Петербург перебывал, а вы не знаете...
— Да Македонский-то при чём?..
— Ну, положим, зовут её Кирхгоф... Александра Филипповна... Как видите, полная тезка Александра Великого. Я надеюсь, вам в лицее говорили, что у Александра Македонского отца Филиппом звали? Вот оттуда её повесы местные и называют...
— Вот это мило. Что ж, она и в самом деле знатная гадалка?
— Да уж дальше некуда. Бьёт без промаха. Как гвардеец с десяти шагов... Какую гадость не скажет, все сбудется.
Во время этой болтовни Пушкин вдруг серьёзнеет. Этот пустой разговор чем-то притягивает и смущает его. Юный лицеист будто предчувствует, что вступает на порог тайны. Судьбой его отныне будет управлять рок.
— Любопытно, — в раздумье говорит он. — Разве попробовать? В бабьих враках бывало немало толку. В подлунном мире есть иного такого, друг Горацио... Капитан, ведь вы как будто не спешите? Проводите нас к колдунье. А потом закатимся мы куда-нибудь... к Демуту, к цыганкам...
— Извольте, господа. Но только потом не поминать меня лихим словом. Дело-то, знаете, нечистое. Всякая чертовщина эта прилипчивая. Вот и будет потом судьбой играть. Как бы с пути не сбиться...
— Ну, так уж и с пути. Кому надо сбиться с пути, тот и без чёрта обойдется.
— А знаете, господа, —достаточно серьёзным тоном продолжает Пушкин, — русскому человеку без чёрта и пути нет. Этот попутчик важный. Что за жизнь без вечного искушения... Хочу я переписать заново одну старую повестушку русскую... о Савве Грудцине. Экая крепкая штука. Немецкий Фауст просто шутка рядом с ней... Без нечистой силы полного блаженства русской душе не вкусить и полной святости не добыть. Русскому надо всю суету мира узнать, чтобы угадать до конца прелесть покойной мысли в землянке отшельника... Не заглянувши в бездну разве постигнешь высоту...
— Пушкин, как не идут эти красные слова к початой бутылке шампанского... Да на тротуаре, — морщится Павел Мансуров.
— Ну что, господа, решено, мчимся все вместе к ведьме?!!
— К ведьме, к ведьме!..
— А может, она к тому же и хороша?.. Никогда не влюблялся в ведьму. Тьфу ты, прости Господи?..
***
Квартира «петербургской ведьмы» выглядит достаточно просто. Обставлена так, как может это позволить себе человек среднего достатка. Квартиру она снимает в недорогом доходном доме.
Единственное, что напоминает о неординарном промысле хозяйки — это большая и, видимо, дорогая гравюра Рене Гайяра «Русская пророчица». Гадалка, изображённая на ней, отдаленно напоминает самоё Александру Филипповну. Это даёт ей повод внушать любопытным, что на гравюре в самом деле она.
На столе большого размера старая книга, раскрытая, с закладками из разноцветных лоскутков материи. Гадалка никогда к ней не обращается, видно, что это просто антураж.
Тут же прохаживается некая загадочная личность (впрочем, она более играет в загадочность) неопределённого возраста, одетая под казака. Слуга, ассистент, швейцар, приживала и бог знает кто ещё — в одном лице.
Гадалка скучает за пасьянсом. Лицо её не совсем ординарно. Черты лица острые и стремительные. Умные глаза. Седина и морщины. На голове наверчено нечто вроде чалмы. Половина слов в её неясной русской речи немецкие, остальные сильно изломаны так и не научившимся гнуться для русских слов языком.
Слуга тоже мается бездельем, хлопушкой бьёт мух, победительно насвистывая «Турецкий марш».
— Якоб, — равнодушно говорит Александра Филипповна по-немецки, — у русских есть примета, кто свистун, у того не бывает денег...
— Не волнуйтесь, моя госпожа, тот, кто свистит, к нам не пойдёт. Русских свистунов судьба не интересует. Судьбой интересуются те, у кого есть капитал... Хорошее вы выбрали себе дело — смотреть в будущее через чужой карман... Увлекательное зрелище...
— Опять ты грешишь своим остроумием. Нельзя относиться с иронией к тому, что даёт тебе хлеб...
— Ах, сударыня, если всегда помнить о тех вещах, которые могут дать неглупому человеку немного хлеба, то и смеяться будет не над чем...
— Я давно вижу, Якоб, ты не веришь, что я занимаюсь серьёзным делом. А почему же ты ни разу не решился проверить свою судьбу. Хочешь, я тебе погадаю всё-таки?..
— Э, нет, знать всё наперед — это такая скука. Я предпочитаю сюрпризы, особенно в таком деле, как судьба...
В это время раздается стук дверного молоточка.
— Якоб, открой...
— Вот видите, моя госпожа, кто-то принёс опять немного хлеба в обмен на... Любопытно знать, вы это будущее как лучше видите, в очках или без?...
Открывает дверь.
Возглавляемая инженер-капитаном Чертовым вваливается сюда знакомая нам компания — теже братья Всеволодские, Пушкин, Мансуров и актер Сосницкий.
— Гутен абенд, Александра Филипповна, — капитан оглядывается на приживалу Якоба и добавляет, — унд зарейнский козак Якоб... Вот, клиентов привёл. С вас, Александра Филипповна, полагается процент, как посреднику...
Говорит он это, впрочем, таким тоном, что ясно — шутит.
Якоб направляется к креслам с тщательно разыгрываемым достоинством, за которым легко угадывается человек промотавшийся, возможно имевший и состояние и это самое достоинство. Говорит он на очень сносном русском языке.
— Геноссе Чёртов, всегда рады... Это вы правильно сказали, запорожских казаков много, а зарейнский всего один... И вот один сделал я самый отважный набег на Петербург, а трофеев, однако, не приобрёл...
— Ну, стоит ли об этом говорить, Якоб, ведь Филипповну-то, наверное, грабишь помаленьку, а у неё весь Петербург в данниках...
— Эх, господин Чертов, — тихо говорит Якоб, уверенный, впрочем, что Александра Филипповна не всё поймет из русского диалога, — я вас уверяю, легче ограбить турецкого пашу, чем немецкую гадалку...
Немецкая колдунья Кирхгоф, между тем, нимало не обращает внимания на болтовню Якоба. С тех пор, как вошёл Пушкин, она неотрывно глядит на него. Сейчас видно в ней подлинного и талантливого профессионала. Во всём облике Пушкина, в его живом подвижном лице, даже в изящном очерке рук его видит она уже нечто доступное только ей. Особого рода вдохновение облагораживает её немолодую и не совсем изящную немецкую физиономию. Так ощущает, наверное, подступающий поэтический угар стихотворец, наделённый даром импровизации. Так смотрит, наверное, на случайное человеческое лицо даровитый живописец, угадавший уже в нём будущий свой шедевр.
Она делает нетерпеливый знак Якобу, чтоб тот умолк. И капитану Чертову тоже. Из всех она видит одного только Пушкина.
Пушкин это чувствует и с лица его сглаживается и уходит уличное настроение задорного веселья. Некоторая робость и напряжение появляются в юношеской тонкой изящно очерченной его фигуре. На некоторое время обретает он вид сомнамбулы.
Гадалка молча делает ему одному мягкие пасы рукой, подзывая поближе.
Пушкин подходит.
— Какое великолепное лицо, — говорит гадалка по-немецки, обращаясь к Якобу. Тот переводит.
— Какие прекрасные руки. Какое говорящее лицо и какие поющие руки... Эти пальцы говорят, что они принадлежат замечательному человеку... Он будет кумир в своем народе. Его ждёт слава...
Все это гадалка говорит по-немецки. Её лицо и в самом деле становится одухотворенным. Она как бы чувствует, что дождалась своей звезды. Она угадывает, её слова — транзит в историю. Говорит так, будто звучит её внутренний голос. Происходит таинство —древнее, неподдельное, как инстинкт. Ничего сейчас нет из того, что могло бы вызвать даже у заматеревшего материалиста и циника хотя бы тень иронии. Так завораживает всякое подлинное мастерство и порыв.
Александра Филипповна Кирхгоф как бы с трепетом оборачивает левую руку Пушкина ладонью к себе. Она и в самом деле снимает очки, на что один только Якоб откликается неуверенной улыбкой.
Гадалка продолжает бормотать немецкими фразами. В тихом журчанье её слов несколько раз возникают и лопаются, как более звонкие воздушные пузырьки некие незначащие слова: "Das Pferd... Das Kopf... Der Mench..."
— Я переведу потом. Это интересно будет молодому человеку, — успокаивает Якоб мимикой и движением руки нетерпеливое недоумение Пушкина и остальных.
Гадалка вдруг как бы очнулась, и смотрит на всех будто спросонья, не понимая, кто перед ней и откуда взялись. Посвящённый Якоб понимает, что гадание окончено.
— Das ist alles?! — то ли вопрошает, то ли утверждает он. — Итак, господа, предсказание было в том, во-первых, что ваш товарищ (он делает медовое лицо в сторону Пушкина) скоро получит деньги; во-вторых, что ему будет сделано неожиданное предложение по службе; в-третьих, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвертых, что он дважды подвергнется опале и ссылке; наконец (тут Якоб делает нарочно страшные глаза и наигранно тревожный вид), что он проживет долго, если на тридцать седьмом году своего возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека, каковых он и должен опасаться...
Якоб помолчал, потом уточнил ещё.
— Das Pferd?.. das Kopf?.. der Mensch?..
Всякий раз Александра Филипповна утвердительно кивает головой. Потом опять берет руку Пушкина, смотрит на ладонь и довольно долго говорит по-немецки.
— Обратите внимание, господа, исключительный случай. Такого в практике не встречалось, — переводит Якоб. — Госпожа Кирхгоф приглашает посмотреть на ладонь молодого человека.
Все сгрудились вокруг гадалки и Пушкина.
— Надо обратить внимание вот на эти линии. Фигура такая в хиромантии имеет название «стола». Три эти черты обычно сходятся вот в этой стороне ладони, а у господина...
Он вопрошает глазами у Чертова.
— Пушкина, — подсказывают ему.
— ...у господина Пушкина оказались они совершенно друг другу параллельными.
— Ну, и что это может означать? — Пушкин, одолевши оторопь от натиска и неожиданного интереса гадалки, в первый раз подаёт свой голос.
Якоб переводит вопрос.
Госпожа Кирхгоф приходит в некоторое смущение, потом, испытывая понятную неловкость, опустив глаза, произносит несколько фраз.
— Она говорит, что владелец этой ладони умрёт насильственной смертью, его убьёт из-за женщины белокурый молодой человек...
Пушкин и компания смущены.
— Однако, Александра Филипповна, вы сегодня не слишком милостивы, — пытается разрядить обстановку Чертов, улыбка даётся ему заметным усилием. — Погадайте-ка мне, может, на моей руке узор повеселее.
Гадалка берёт его руку и на лице ее изображается ужас.
— Не смею сказать, — произносит она по-русски.
— Полноте, Александра Филипповна, над тем, кто смеётся над предсказаниями, они не исполняются, — говорит Чертов.
— Дай-то Бог. Все-таки рекомендую вам опасаться следующего четверга. Вам грозит этот день гибелью. Попытайтесь избежать её...
Все это гадалка говорит, вернув себе тон бесстрастной прорицательницы, читающей в книге судьбы. Акцент её, который одолевает она с усилием, помогает ей в этом.
— А сегодня уж вторник на исходе. Каламбур-с получается, это что ж, вы мне всего два дня жизни отпускаете? Нехорошо с вашей стороны, Александра Филипповна, — пытается сохранить бодрость духа Чертов, но настроение у компании уже, конечно, не то.
Желающих гадать больше нет.
Молодые люди уходят от питерской ведьмы в смущении.
Запирая за ними дверь, лишь цинический Якоб отвешивает шуточку:
— Вы бы, господа, оставили мне по целковому, коли гадание исполнится, так помянуть будет на что...
Он хохочет. Однако это веселье его остается неразделённым. Даже и капитан Чертов не находится что сказать...
...Вновь из темноты выступит смеющийся июньский рассвет. Золотые косые столбы утреннего света, пробившиеся сквозь узорные прорехи в кронах огромных парковых дерев. Ворох ромашек в руках румяного круглолицего лицеиста Дельвига...
Царское село. 6 июня 1816 года
В саду Дельвиг и Павел Мансуров. Солнце ещё только поднимается. Редко просвистит утренняя птаха. Дальние углы сада пропадают в утренней дымке. Трава и кусты серебрятся росой. Золотой утренний свет решетит тяжелую листву дерев.
Дельвиг уже весь промок от росы. Он напал на заросли ромашек и собирает их в большой букет.
— Может быть довольно уже. Итак уже целый сноп получился, — говорит Мансуров.
— Довольно, довольно. Вот как бы росу не всю растрясти. Сейчас мы его окропим божьей водицей. Есть такая примета — росой окатиться — от тоски оградиться..
— Ну, знаешь, спит, и не чует, что ему уже семнадцать стукнуло. Главное, не перепутать, где его окно...
Считают окна. Почти все окна отворены. У Пушкина тоже. Дельвиг, подставив камень, осклизываясь и возясь, осторожно, чтобы не звякнуть-не брякнуть, с помощью Мансурова влезает на подоконник. Мансуров подаёт ему и букет. Дельвиг, приладившись, метнул ромашковый сноп. В глубине комнаты раздаётся вопль и появляется растрёпанная кудрявая голова Пушкина в траве и ромашковых звёздах. Вид его спросонья ошалелый. Он хватает Дельвига за рубаху и оба сваливаются в темноту спальни. Влезший на подоконник Мансуров видит, как Пушкин, отдуваясь и пыхтя, пытается удушить Дельвига подушкой. Дельвиг отчаянно сопротивляется, хохочет, задыхаясь и взвизгивая.
— Да погоди ты, Пушкин. Дай объяснить... Тут всё дело в росе...
— Вот именно... Всё дело в росе, да в девичьей красе, — продолжает упорное своё занятие Пушкин.
Мансуров прыгает на барахтающихся в постели, не без труда разнимает их.
— С днём рождения тебя, Пушкин, — орёт Дельвиг.
Они целуются троекратно. Мансуров присоединяется.
— В самом деле, — бормочет Пушкин. — Дайте сообразить... Слушай, Павел, — вдруг оборачивается он к Мансурову очень посерьёзневшим, с оттенком торжественного недоумения лицом. — Ты помнишь эту ведьму, Александра Македонского, которая мне белоголовую бестию напророчила... Ты представь себе весь кошмар...
Он поднимает с пола мятую газету. Разворачивая и разглаживая, ищет в ней что-то.
— Вот слушай. Во вчерашнем номере «Курантов»... «Дикое происшествие в казармах инженерного полка. Нелепый и трагический случай оборвал жизнь капитана Чертова. Он убит утром. При дежурном обходе... Был ли солдат пьян или был приведён в бешенство каким-нибудь высказыванием, сделанным ему капитаном, как бы то ни было, но солдат схватил ружьё и штыком заколол своего ротного командира...».
Дельвиг и Мансуров слушают Пушкина по-разному. Для Дельвига это просто сообщение о трагическом происшествии. Для Мансурова — необъяснимый факт, обескураживающий жуткой весомостью сбывшегося на глазах грозного и тайного указа судьбы.
— Дай-ка, —Мансуров впивается глазами в газетный лист. — Какой ужас. Ведь это мы втравили бедного капитана...
Дельвиг не понимает.
— Мы тут к одной гадалке ходили, — начинает объяснять ему Пушкин. — Она по руке нагадала этому (указывает он на газету) капитану смерть через два дня... Слушай, Павел, да ведь и мне она мало весёлого наговорила. Дай-ка вспомнить... Два изгнания... Смерть на тридцать седьмом году... Меня убьёт из-за женщины белоголовый человек... Жаль, что не спросил я, седого или белокурого надо мне опасаться... Или разобьюсь я насмерть, упавши с лошади?..
— Ну что ты? Ведь это же случай, — неуверенно говорит Мансуров.
— Нет, послушай, я как вчера прочитал это, меня будто молнием поразило. Проклятая ведьма не врёт... Всё это должно произойти надо мной. Надо мне ожидать теперь беды... Выходит, мне теперь, — не очень весело улыбается Пушкин, — надо с блондинами говорить вежливее, чем с шатенами... И очень аккуратно ставить ногу в стремя...
— Полно, полно, Пушкин, — встрепенулся оцепенелый Дельвиг. — Не хватало ведьмам верить... Как бы не так...
— Да как же не поверишь. — Пушкин берёт газету. — Тут вот Чёртов, да и тот пропал...
(Продолжение будет)