К-н Ташота приладил в разбитом им окне здания национального банка автомат АКМ, достал из сумки и положил рядом запасной рожок с патронами, прицелился в проем чердака на крыше мощного, осевшего на землю, как мастодонт, пятью огромными лапами подъездов строения министерства обороны - оттуда, из узкого окна чердака заглядывал, едва угрожающе пошевеливаясь, черный ствол замолкнувшего на время пулемета. Отборный батальон революционной гвардии Христофоса Бенриама предпринимал последние тщетные усилия, чтобы выполнить свой священный долг и защитить от мятежников министра обороны ген. л-та Гергиса, отказавшегося присоединится к путчистам.
К-н Ташота целился из АКМа в свое прошлое, он готов был открыть по нему безжалостный, мстительный огонь, дабы отсечь, перечеркнуть, уничтожить навсегда постыдное и нечестное, что вначале казалось великим и незыблемым.
"Когда же это началось? - подумал к-н Тошота, - когда я прозрел? В принципе, наверное, как такового прозрения, внезапного озарения не было, подсознательно я давно уже ощущал что-то неблагополучное в бризантийском королевстве, но боялся открыто признаться себе в этом. И если бы советский переводчик, товарищ Дима, бог знает, может, я никогда не осмелился признаться в сознательно подавляемом разочаровании социалистическими идеалами в интерпретации прославленного вождя нации Христофоса Бенриама.
Товарищ Дима, надо отдать ему должное, понял нашу страну так, как мало кто (а может, и совсем никто) из русских. Прежде чем стать помощником главного референта при ГВС в Эваристии, он два года прослужил в глухом отдаленном месте Бризантии, куда до этого, кажется не ступала ного белого человека.
Судя по всему, он был на хорошем счету у начальства, т.к. ему доверяли перевод тех запрещенных в стране западных изданий, в которых Великая бризантийская революция изображалась в далеко не великом виде. В нем была нутряная прочувствованность нашей жизни, в самой глубинке которой он пробыл почти два года, боль за издевательство над народом революционного диктатора Христофоса Бенриама. И эта чисто эмоциональная сопричасность товарища Димы с бедственным положением подавляющего числа бризантийцев проглядывала за всеми интеллектуальными построениями его ума в дискуссиях о судьбе социализма в Африке. Чем-то он мне приглянулся? В нем была породистость, строгое благородство манер, граничащее со стеснительностью и нежеланием навязывать свое общество посторонним. Но в минуту оживленной беседы, особенно за рюмкой джина, сдержанная строгость и некоторая отстранённость от происходящего неожиданно растоплялись, и тогда целые залежи открытой русской доброты, непосредственности, полностью обезоруживали собеседника, побуждая его к ответной раскованности и, как следствие ее, откровенности. Во время дружеского застолья товарищ Дима любил острить, причем, острить острить с каким-то даже сладострастием, с таким гротеском утрируя свою мысль, что я начинал безудержно смеяться аж до колик в животе.
У меня создавалось часто впечатление, что в шутке, в самый пик ее едкой, как яд, остроты, он делался вдруг предельно серьезным, напрягая в дьявольской игре ума все свои интеллектуальные способности, дабы выжать из комической ситуации все, что возможно, и затем, натешившись ей, выбросить ее, будто отжатый лимон, из памяти и потом никогда уже к ней не возвращаться. Больше всего товарищ Дима не любил повторений. Его неустанно работающий мозг, насыщенный критическим зарядом, изощрялся в изобретении все новых шуток, острот и сарказмов.
В разговорах на серьезные, особенно, политические темы товарищ Дима начинал выкладывать фразы медленно и неторопливо, однако быстро увлекался очередной умственной схемой, моментально выстраиваемой в голове, и, делаясь целеустремленным и, словно струна, натянутым, гнался за мыслю, преследовал ее, как гончая, изо всех сил, стремясь не дать ускользнуть ни одному ее оттенку и максимально выразить все ее потенциальное содержимое. При этом он в хмельном угаре вдохновения ничего не боялся и даже упивался крамольностью своих рассуждений. Он, например, с легкостью необыкновенной пускал такие фразы как народно-демократическая проституция или социалистический монархизм. Однажды он заметил, что от революционного социалистического насилия один шаг до сладострастного изнасилования действительности. И, увлекшись ходом своей мысли, добавил, радостно выстреливая дерзкие сопоставления, что подсознательный мазохизм революционеров после их победы превращается в сознательный садизм к явным и мнимым (которых всегда больше) врагам, завершающийся религиозно-жертвенным мазохизмом самоистребления. Все приходит на дьяволовы круги своя.
Правда, такие высказывания товарищ Дима выпаливал будучи в заметном подпитии, но, может, это и благоприятствовало нашему общению - мне страсть как хотелось подслушать крамольные речи советского человека. Они, как я понимаю теперь, пробуждали во мне то, что уже созрело в душе, но еще не сформировалось в предельно осознанное отношение к бризантийской действительности.