ПОЕХАЛИ!
ГАГАРИНСКОЕ слово с братом так же тревожно выдохнули разом. Вместо ракеты — поезд. Вместо перегрузок усталость навалилась — как в последние минуты прощания с Домом на Шевченко 66—6: вдруг ватными опять стали руки-ноги, мы там и сели, где стояли — «на дорожку». Бежим из Татарии родной, но не от неё, а от отца, которого видели в последний раз в окне вахтовки: он на работу ехал, а мы на вокзал торопились — обогнали и вжались в сиденье кабины УАЗа — вдруг кто заметит, вернёт назад в Ад! Мама жестом подсказала из грузового отсека и мы «залегли»: догадливый братишка лёг на мои колени, а я на него. Шофёру сказали: «Спать хотим… и расхотелось» быстро — позы были взаимно неудобными. Водитель понял, что едем не на денёк в село перед школой: в другую жизнь, где не надо бояться выходных и праздников, когда проводит гостей голубоглазый и рыжий балагур — отец-красавец и начнёт опять…!
Закурит, глаза станут серыми, как дым густой от «Севера» или «Беломора», лицо покраснеет, губы вдруг исчезнут. Чужой голос сквозь зубы затребует отчёт семейного бюджета. Мама тетрадь завела для его ревизии: приход-расход. Если не к чему было придраться, то пересчитает тарелки-стаканы…
Орать начинал внезапно, чтобы усилить унижение и неизбежность наказания из-за пустяка, важного для него одного. Нас не бил, детей, но в 12 я попросил Маму-Энием: уедем в Нукус, а то убью его. Сначала с братишкой гантели, ножи прятали от него, а потом — от себя, от греха подальше. Мама запрещала Скорую или милицию звать, стыдилась, надеялась перевоспитать сироту, который плакал после застолий под одну и ту же пластинку Флёры Сулеймановой. Песня хорошая. Посвящение. Матери его. А наша — терпела, мазала синяки бодягой на подсолнечном масле, запах которого стал надолго ненавистным (заменили его потом на хлопковое).
Издалёка узнали через плюс-минус 10 лет — во Что наш городок превратился ещё в сытые годы: поделили на районы «НАТО, гестапо, арийцы, кулаки, ковбои» и т. п. Как в программной песне нашего местного таланта:
«Есть на этом свете Городок Альметьевск. Он в авторитете. Добываем нефть. И спроси любого — мы живём фартово. Не хотим другого. Остаёмся здесь…
Девяносто первый оказался нервный — План был охрененный. И удался он. Лаяли дворняги, когда меняли флаги. Подписав бумаги, приняли Закон.
В общем в 90-х разобрались жёстко. С бандитизма ростом. Повзрослели и мы… На Москву и Питер (молчит об этом твиттер), взяв штаны и свитер, пёрли Пацаны. За свои пороки отмотали сроки. А кто-то — для отчёта — уж у Всевышнего…»
Мама сберегла нас от такой романтики. Когда решилась, улыбчивая и весёлая была в последние дни. Отказалась отчитываться главе (Раис по-арабски — начальник), порвала амбарную тетрадь. Так и сказала дерзко: «Не мелочись. Нас ты теряешь, слушай, как без меня будешь жить.» И… давала подробные инструкции по стирке-глажке белья, по магазинам. Мы с братишкой холодели от страха за неё, но отцу нравилась перемена в красавице жене, только улыбался: ладно, ладно, дождёшься у меня…
Загодя в чемоданы уложили необходимое и ученические все документы нам выдали легко для перехода в новенькую школу просторную №17, что возле КГБ. Жаль не поместились книги Сталина и огромный словарь английского — не стали разведчиками. Утром последним мы притворились спящими, не вышли провожать отца на работу, а Мама-Энием радостно — звонко прощалась с ним, не закрывала дверь и услышала в ответ: «Хватит, сегодня проучу после работы». В пути вспоминала Фергану, юность свою, переживала за нас, предупреждала о жаре «как бане» и о недельном опоздании к началу учебного года. А мы смеялись: наверстаем! В старой школе№14 приходилось в 3 смены учиться, тесно было очень, например, 4-е классы были А-Б-В-Г по 40 детей! И жар костей не ломит: страшнее холод в животе за столом семейным, когда еды комок не был в прок — я был весом и ростом равен братишке, хоть он на 19 месяцев младше, зато он и меньше меня насмотрелся (как могли скрывали от него).
Не слушались впервые взрослых: головы совали в окна подолгу и глаза так ненасытно радовались просторам Великих степи, что доигрались до конъюнктивита. Капали нам альбуцид жгучий и легко лились слёзы счастливой надежды.
«Шатёр! Шалаши, Рустик, смотри!» — орал я на весь вагон. Меня соседи терпеливо поправляли —«Ю-юрты это». Братишка, впервые увидав священнослужителя в чёрной рясе, кричал не тише, — «Поп, Фарит, смотри, поп!» И все бросались к окнам: где это и почему поп горит..? Впервые видели фиолетовые огурцы, смеялись: почему дали имена «синенькие» и бак-лажа-ны?
А в Ташкенте ранним утром удивил паренёк смуглый: поливал из шланга чистый асфальт у ларька. Зачем? А чтоб утренняя прохлада дольше держалась и пассажиры не торопились в тень вокзала. Потом юный узбек надел белый халат и превратился в продавца, заулыбался от нашего удивления двойного, мы же раньше видели только продавщиц взрослых, деловито хмурых и ещё цена первой покупки в городе хлебном поразила: 3 персика огромных за 8 копеек! Мама, сама ещё молодая, повторяла:
— Сыно-ок! Пересчитай, может каждый по 8? Не ошибаешься? Первый день работаешь? — в ответ: — Второй год работаю, никто не удивлялся так, ошибки нет. Зато была тёплая улыбка. А на крышах домов лозунги не про нефть и коммунизм: «Пахта — ак алтын» (хлопок — белое золото).
Повезло нам с адаптацией и в Нукусе: прибыли глубокой ночью прохладной. Напугали со сна большое семейство Кенжегуловых. Таксист задорно сигналил в тишине одноэтажного пригорода, ул. Амангельды7. Все высыпали — Гали жизнэй, Галия апа, 3 сына: Толик-Дусыңгали, Алик, Раил,4 дочки (Ласточка-Карлыгач, Роза, Наташа-Назира, Светлана; потом народятся ещё: сын Амангелды и Алфия, Зулфия, Гулфия). Мама конспиративно никого не предупредила о переезде и это станет её коронным номером: приезжать все 33 года к родне без телеграмм-уведомлений, как Мэри Поппинз, только вместо зонтика — один чемодан подарков, другой – гостинцев Азии…
Галстук красный и Абай.
Я говорил, что мы на неделю опоздали? В школу явились 07/09, новеньких представили, но что-то шло не так. На перемене назначили нам с братишкой «встречу с народом» с той стороны двора, куда не смотрели окна учительской. Собралась толпа сверстников вокруг нас и высокого красавца-второгодника Абая, который не зло и не громко сказал общее желание:
— Снимайте быстро…
Всем, кроме нас, было ясно, Что именно надо снять. И мы были не прочь поддержать «курс молодого бойца», но когда дошло, что это Красный Галстук, то встали спина к спине: отстаивать звание Пионера СССР. Тут только разглядели: ни у русских, ни у каракалпаков, казахов, корейцев не было этого священного атрибута Советского детства. Драки не случилось: выручил авторитет седого Христофора Иваныча, учителя-корейца по географии, и Дусыңгали, двоюродного брата нашего. На другой же день половина пионеров нашли где-то свои галстуки, а другая добрая половина — нет. И явились в, как в республику ШКИД, в треугольных лоскутах всех оттенков красного спектра радуги: от оранжевого до лилового и даже фиолетового. Последняя вспышка холеры, хотя и побеждённая, подорвала уважение к Союзу, все лечились водкой с чесноком и, видимо, от передозировки не нашли лучшего протеста, намёка Старшему Брату, как избавить детей от «красных тряпок». Даже на складах советских, магазинах — не оказалось нужного количества «дефицита». Так мы и прославили школу имени 40летиия Октября, охранив советскую власть аж до1991…
Тут, джюда и алабаи.
Только успели разобраться с Абаем, как новый сюрприз для беженцев из ТатАССР: с понедельника старшеклассники едут на хлопок. На месяц! Забегая вперёд сразу скажу, что первой в жизни зарплатой окупились затраты на чудо№1: кирзовые сапожки 33размера и чудо№2 — раскладушку, т.к. она заменяла и рюкзак, в походном состоянии средь белья набитый банками с едой, обязательной варёнкой-сгущёнкой. Так что заднюю половину автобуса заняли штабеля пузатых, связанных раскладушек, а впереди — детвора, впервые удостоенная звания СТАРШЕклассников. Правда и тут казус чуть не случился: указ вышел об отмене хлопковой романтики для седьмых классов. Но так и заряжены мы были на фронт трудовой, отказались возвращаться к партам. Обошлось, наверху почесали репы, тюбетейки и согласились с чаяниями юных добровольцев: отложили исполнение своего указа на следующий год. Мы гордились тем, что оказались «последними могиканами»: больше городских не посылали моложе восьмого класса. Мама научила мотать портянки в последний вечер: ей 16 было, когда комсомольской вербовкой оказалась в Фергане, в 20 –в Челябе. Хлебнула самостоятельности, а мне она досталась краюшкой только сейчас. Ошалев от свободы в первый день полез на джюду огромную, с красными плодами типа фиников, и чуть не убил однокашек: «Смотрите, как высоко я залез!» — а они от смеха чуть не посыпались с веток, могли и подавиться косточками, если б я добил их признаньем, что это первое моё восхождение. Лакомились зелёно-белыми, красными, чёрными ягодами тута, которые так же отличались во вкусе, как и по цвету. По ночам, пугая стаи шакалов, угощались сами и девочек угощали арбузами, дынями. А вот колхозники-декхане терпеливо прощали нам, делились кровом и скудным уютом. Ни одна многодетная мать, если пекла лепёшки душистые, не упускала случая угостить нас прямо из тандыра горячим, с крапинками угля и светлой глины, хрустящим хлебом Степи. Поклон им всем, добрым потомкам печенегов (пекущих лепёшки) или половцев (мастерам плова), каракалпакам, выжившим между плато Устюрт, Кара — и Кызыл Кумами, меж властителями Хорезма и Самарканда, Искандером и Тамерланом Хромым. Не зря даже горбатый президент, отмеченный Нобелевской, часть её выделит на помощь самой многострадальной окраине. Печаль скромного народа можно увидеть в красивых глазах осликов, с которыми пили на воду тёплую из хаузов. Помнятся ивы, спиленные на высоте взрослого возле саманных домов, как на картинах Ван Гога: это сыновья для родителей постарались, чтобы те могли коры целебной собирать, а в засуху — был корм овцам курдючным.
Удивляла и особенность не жадных по сути хозяев: не кормили собак и тем приходилось добывать пропитание самим. Повезло однажды их охоту ночную и нам услышать. Мы не случайно к бахче пришли в поздний час, но нас никто не тронул, не гавкнул = не выдал хозяевам. А вот шакалы осмелели и окружили нас, пацанов, не понимающих опасности: вой стаи был какой-то не страшный, будто фальцетом пугают сверстники в кустах. Мы даже пристыдить пытались шутников: — «Хватит уж, ребя…»
Внезапно нестройный хор-вой сменился жутким рёвом — лаем. Кусты вокруг и волосы наши зашевелись от облавы. До сих пор не пойму, как алабаи договорились, собрались в стаю, незаметно окружили нападавших на нас мелких хищников и устроили пиршество. Утром, топая на плантацию, мы пинали какие-то белые черепки и не сразу поняли, что это блестяще обглоданные останки черепов шакальих…
Да, забыл про плантации, понесло меня, но и до них черёд дошёл. Посмешил и здесь я местных. Вроде бы всё просто. Правило №1: норма 40 кг в сутки. И вопрос №1: как40? Хлопок же лёгкий, как вата! А сам я вешу 33.. Правило №2: выдаётся единственное «орудие производства» — фартук. Остальное уже выдано хлопкоробу Всевышним: 2руки — собирать без устали, 2глаза — выбирать грядку-делянку побогаче, 2ноги+спина — донести, навьюченный урожай до, простите, хермана (это не то, о чём думали все те, о пункте сбора дневного урожая, кто добавлял до нормы камни или мочу). Отсюда правило третье: совесть должна оставаться белой, как сам хлопок. Я с первого дня старался и быстро фартук превратился в неудобное пузо. Тогда его снял с себя и продолжил сбор в беретку, возвращался обратно и ссыпал в основную кучу. Да по ходу очищал белое золото от примесей. Не понимал над кем местные смеются в рабочее время, с задором тыкая друг дружку и указывая в мою сторону. Я оглядывался и ничего такого не находил, трудился дальше. Итог дня: 4 жалких килограмма! Ну не знал, что нежную, живую вату-цветок надо трамбовать пыльными сапогами, не боясь выдавить масло из упругих семян внутри. И, о ужас, нужно высыпать кучки белого чуда прямо на землю весь день: вечером иди и в несчастный тот же фартук впихивай обратно. Во второй день все правила выполнил и даже норму, но опять смеялись местные. Из-под вьюка-фартука видны были только ноги мои тонкие, а до хирмана добирался по запаху и звукам: голова — глаза были в вате, т.к. трамбовал, трамбовал да не вытрамбовал как следовало бы. Зато аппетит отменный у всех: полюбился там варёный лук, от коего тошнило в Татарии. Готовили дежурные по очереди: девоч..нет, уже девушка — повар, а пацан — добывал и рубил сухостой, очаг подкармливал; главное тут не дать огню перестараться, вовремя погасить его пламя и юную свою страсть, заглядевшись на халатик. И обеды, и ужины съедались без остатка, значит, вкусно было, как добавка к расписанным выше джюде, тутовым ягодам, арбузам, дыням, лепёшкам и тому, что передавали родители: по одному разу отпускали домой по 2 мальчика-защитника с девушками на побывку, помывку домой. Все эти группы возвращались с вёдрами снеди.
О, да! Главное же не еда, не сам хлопок, а танцы по вечерам под освещением огромной луной и звёздами южного неба, под песни «Эти глаза напротив» (.калейдоскоп огней — в почти полной темноте, когда не стесняет близость глаз, грудей). «Для меня нет тебя прекрасней, Звёздочка моя ясная», музыку из кино «Крёстный отец, Генералы песчаных карьеров», «Шизгарден» (= She’s gotta) “, „O, Girl»Битлов, ну и что, что перевод песен узнали через много лет. Снимали усталость, переобувались-переодевались в лёгкое, если со своими одноклассницами. А если дерзнём в гости к выпускникам, да ещё не своей школы, топали в сапогах на случай драки и змей, которым тоже нравилась долгожданная прохлада. Никто укушен не был, как и драк не случилось, стенка на стенку не сходились: просто обязаны были младшие выслушать назидания старших, стоя в кругу большом — наш полукруг плечом к плечу стыковался с полукругом «дедов».
Меня они однажды выделили, поставили в центр (мурашки по спине!) и их старейшина басом задал пару вопросов: — Ты галстук любишь? А что такое х.., сможешь сказать? — ответить хотел я тоже басом, не вышло: — Отросток для продолжения рода… — Грохнул такой хохот, что взвизгнули все девушки, вскочили овцы ото сна, ишаки включили рёв вне очереди. Наржались, отикались, а старейшина дал совет: -Береги отросток и думай головой, не головкой.
Оду хотел ещё 3-колёсной «Беларуси», да не получится. Просто скажу: перевернулась с прицепом, в котором ехал целый класс. Нет, класс не наш. Сберегли молитвы Мамы-Энием, как хранили нас на перевалах Памира и Тянь-Шаня, на Сахалине и на родине первого президента Татарстана.
Добром на зло.. Это не непротивление Льва Толстого, это особенность Советского народа: если глобальный пример, то как сумели наши простить немцев в сорок пятом?! Россия помогала Ближним, дальним зарубежьям, Кубу спасла и весь мир от ядерной угрозы. А если в личном плане, бытовом, то прочëл Твин Пикс- первый случай, когда сериал лучше книги: таинственность и музыки, и сюжета долго щадит зрителя от грязи дневника Лоры, а читателю достаются еë тонны.. Да весь запад тянется ко злу: вот оно, запретное, сладко- греховное и надо успеть впихнуть его в себя, как отличница-красавица Лора - через нос кокаин, внутрь- наркоту, потом и в вену, а на родных наплевать. Да что там развратная Лора, вот "Поправки" Джонатан Франзен с премией США за 2001год: о семье среднего Запада, так там отца хором ненавидят за честность и трудолюбие, доводят до депрессии, самоубийства. А продолжение приключений Робинзона, любимого с детства? Как жестоко он обойдётся с Пятницей, как презирает туземцев: всех азиатов и русских! Дэфо подарил детям Крузо, а в других книгах: откровения расиста.
В западном термине "качество жизни" нет пункта совесть, добро - лишь удобства для потребителя услуг медицины. Медики - уже охранники здоровья, ремонтники: хотите мозг вправить, пол поменять, мотор сменить или цвет кожи - пожалуйста. Наши предки учились дружить, вместе пережили беды и победы, выжили благодаря взаимовыручке и трудолюбию, доброте, вере в лучшее будущее: не для себя так детям, может, внукам..
Мама-энием, меня в 22 в Челябе родила, а через 2 года - братишку в Альмете, третий сын умер в роддоме. Трудилась в Нукусе и на стройке, и кассиром, и уборщицей, а поваром - в Муйнаке на берегу Арала в бригаде греков, во Фрунзе на заводе ЭВМ - и все еë беды принимали близко к сердцу, - казахи, евреи, каракалпаки, немцы, узбеки со слезами провожали, когда ей надо было менять адрес или работу.
На пенсии уже вернулась на родину первого президента Татарии, вернула к Исламу многих сверстниц, растила внуков, мирила родню с мужем - отцом нашим, которого отвергли все после развода, к которому вернулись через 33 года в Альмете опять. Подарила ему 10 лет счастливой жизни, хоть курил и пил, но пережил братьев и коллег, жаль, упрямо отказывался от таблеток.. Ушла вслед за ним тоже в 80 с половиной..
Всегда добром отвечала на зло и победила бы - поживи ещё.. Эстафету передала невесткам, нашим жëнам и внучкам, племянницам - берегиням нашим. Светлая память о ней и молитвы еë, хранимые у сердца, нам помогли пережить беды ковидные. Стихи еë вновь перечитываем, находим их на полях книг, в семейных альбомах, собираем лучи добра против зла.