Только что узнала, что умер один из лучших друзей... И людей, без которых народ - не полон...
* * *
Павлу ОСТРОВСКОМУ, одному из лучших врачей и людей Евпатории
Не по нашим правилам игра
То под солнцем, то в полночной мгле,
Где теряют силы доктора –
Воплощенья Бога на земле.
.
Лекари такие, что больной
В вихре счастья проживает сны
За надёжной каменной стеной
Докторской незыблемой спины.
.
Медики, что крепко держат нить
От реальной боли к миру грёз
И умеют маску смастерить,
Чтоб подбитой птице дать наркоз.
.
Отменив предчувствие весны,
Опаляет сердце лютый страх:
Как же жить нам дальше без стены
На семи убийственных ветрах?..
22.02.2023
А вот так мы общались с Павлом Матвеевичем, когда все ещё были живы...
„Реанимация” – сердце больницы
.
Не по телевизору, не в элитной суперклинике довелось видеть собственными глазами. Чистота – стерильная. Медсёстры не обсуждают на посту наряды и женихов, а являются олицетворением внимания к беспомощным пациентам. Врачи, если выдаётся минутка передышки, не отмахиваются раздражённо от родственников больных, а доступно и искренне отвечают на их вопросы о состоянии близких. На собственном печальном, но, слава Богу, не оказавшемся горьким опыте убедилась: слово «реанимация» - не всегда синоним тревоги, отчаяния, безумного страха за жизнь дорогого тебе человека. Порой «реанимация» - это покой и уверенность: «Всё будет хорошо!»
Правда, с Павлом Матвеевичем ОСТРОВСКИМ, заведующим реанимационным отделением Евпаторийской городской больницы, мы беседуем совсем не об этих высоких материях. Доктор, у которого каждая минута на счету, врач от Бога, никогда не понимавший, зачем медику пиар, сразу выставил условие: «Пишите, пожалуйста, не обо мне, а об отделении! Ему ведь уже почти 30 лет!» Но разве можно разъять единое целое?..
- Павел Матвеевич, вы, наверное, относитесь к счастливчикам. Не каждому удаётся так точно угадать собственное предназначение…
- Да я доктором решил стать совершенно спонтанно как-то. Я не из докторской семьи. Наверное, душа потянулась. А вот специализировался на анестезиологии сознательно: эта область медицины стремительно развивалась. И продолжает развиваться: от того, что было 20 лет назад, мало что осталось. Изменились технологии, подходы, возможности, решение проблем.
- А в Евпатории давно живёте?
- С восемьдесят первого года. Сам я из соседней с Крымом Херсонской области, но женился на евпаторийской девочке – она работала педиатром в изоляторе санатория имени Шевченко. По сей день там и работает. А я пришел анестезиологом в городскую больницу.
- И тоже – по сей день?
- Как видите. Я пришел на момент, когда в евпаторийской больнице назрела необходимость открыть палаты интенсивной терапии. До этого, несмотря на то, что стоял на дворе вроде бы уже не каменный век, их не было. Штатное расписание больницы было совсем, скажем так, небольшое. Существовали отделения терапии, хирургии, травматологии, урологии и лаборатория. Не очень крепкое было учреждение, но нагрузки в летний период, когда Евпатория принимала за сезон до миллиона отдыхающих, ложились на его персонал колоссальные! Плановая работа с местными жителями на летние месяцы прекращалась вообще, никаких плановых оперативных вмешательств не выполнялось. Число отдыхающих было настолько значительно, что заниматься приходилось только ими. Максимальное количество общих обезболиваний, наркозов (маленьких или больших – неважно, ведь даже при пятнадцатиминутной операции человек полностью входит в гипнотический сон, а получить все возможные осложнения и за пять минут можно!) сравнивалось иногда с количеством часов дежурства. У меня лично однажды за суточное дежурство было 23 наркоза! Прямо конвейер: заряжаешься – и пошёл!
Для того, чтобы как-то улучшить обстановку, и приняли решение об открытии палаты интенсивной терапии. Это… несколько не реанимация в том виде, в котором она существует сейчас, и по тем нормам, которые существовали при Советском Союзе. Открыть полноценное отделение реанимации тогда было затруднительно по ряду причин: отсутствовали необходимые квадратные метры площади, штатное расписание (по сравнению с 1981 годом оно увеличено сейчас, как минимум, вдвое). Необходимо было и наличие лаборатории в составе такого отделения. А в том, что тогда называлось «палатой интенсивной терапии», был один сестринский пост на шесть пациентов, лечащий врач днём, врач-анестезиолог в ночное время – один и на наркозе, и на шесть больных. Ни туда, ни сюда…
Что мы имеем сейчас? Ночью работают два анестезиолога – один с больными, другой – на общем обезболивании и вызовах на всякие-разные проблемы. Если оба перегружены – выходит и палатный доктор-реаниматолог. Существуют два сестринских поста круглосуточных, круглосуточный санитарский пост, и круглосуточно работает лаборатория. Полноценное отделение.
Правда, после обретения самостийности Минздрав Украины, не знаю, для чего (то ли в Европу стремясь вступить, то ли ещё во что!) принял решение называть реанимацию «отделением анестезиологии и интенсивной терапии». И теперь у нас всё смешалось, как в доме Облонских. Остались не так давно созданные палаты интенсивной терапии в кардиологии, в неврологии, но это – далеко не реанимация, возможности их сильно отличаются от того, чем мы можем заниматься и занимаемся.
Неравнозначных функций у нашего отделения – три. Первая – это лечение больных с грубо нарушенными жизненно важными функциями, которым занимаются палатные реаниматологи. Второе – анестезиологическое обеспечение оперативных вмешательств, наркозы и всякие другие виды обезболивания (они разные бывают). Анестезиологи (и я в том числе) ведут также консультативную работу в других отделениях. Третье наше структурное подразделение – лаборатория неотложных состояний, где проводится диагностика сиюминутного состояния пациентов. В более крупных клиниках отделения реанимации и анестезиологии разделяют, но у нас не настолько всё-таки большой город, необходимости в разделении нет.
- Но работы – много?
- Очень! Социальные катаклизмы привели к тому, что, по сравнению с благополучными своей стабильностью последними советскими годами, число пациентов реанимации увеличилось на одну треть. Раньше у нас через отделение проходило 440-480 больных в год, сейчас их – 600! Если учесть, что штатное расписание пока не меняется, то можно представить, сколь значительно возросла нагрузка на персонал.
Но это – одна часть вопроса. Вторая касается оперативных вмешательств. Сократилось число операций, которые выполнялись под местной анестезией. Появились новые технологии, разного рода эндоскопические операции. Лор-отделение у нас очень здорово продвинулось в направлении анестезии: многие действия, которые раньше выполнялись без обезболивания, теперь осуществляются под наркозом. А всё это – тоже нагрузка на наше отделение. Таковы реалии.
Из-за недостаточного санитарного просвещения людей, из-за социального расслоения общества значительно возросла и тяжесть заболеваний. Если, к примеру, такое смертельное заболевание, как панкреонекроз (заболевание поджелудочной железы, связанное с токсическим воздействием чего-либо на этот орган), раньше встречалось нам 1-2 раза в год и у людей с пагубными для здоровья привычками, то теперь мы с коллегами с ужасом наблюдаем этот диагноз у четырнадцати-пятнадцатилетних подростков – сказываются кока-колы, пепси-колы, разного рода «Живчики», чипсы. Если раньше мы не видели у детей язвенных желудочных кровотечений, то сейчас, к сожалению, они бывают…
Более тяжёлые патологии, естественно, стали более лекарственноёмкими. Если перевести на язык производства, то лечение человека нынче стало весьма энергоёмким: требуется масса лекарственных препаратов, прочего-всякого-разного, что позволило бы отнять человека у болезни. Но огромная беда не только нашего города, но и всего постсоветского пространства, заключается в том, что финансирование расходной части на лекарственные препараты – мизерно, и проблему вынуждены решать сами пациенты и их близкие.
Минздрав вроде объявляет колоссальные суммы, выделяемые больницам, а на поверку выходит, что в день на лечение одного человека тратится всего лишь…90 копеек! Я не утрирую – 90 копеек в сутки! Что можно реально сделать на эти копейки?! Да ещё заставляют из взносов пациентов оплачивать коммунальные платежи! А взносы те из чего складываются? Из добросовестных копеек пенсионеров. Потому что сплошь и рядом приходят ко мне пациенты моего возраста и начинают плакать, что денег у них нет. А у самого - сигареты по 15 гривен пачка, мобильный стоит тысячи три, на пальце печатка – величиной с булыжник, на стоянке машина – тысяч за сто…
Встречи-разговоры с коллегами подтверждают, что во многих регионах страны вопрос финансирования стоит ещё круче, чем у нас! И кое-где руководители, может быть, для повышения собственного рейтинга, периодически объявляют народу, что выделили из бюджета столько-то денег на приобретение лекарственных препаратов. Однако, давайте прикинем, на что разумнее потратить 100 тысяч гривен. Купить медикаменты или определенный, кровно необходимый больнице аппарат?
- Аппарат пациент сам никогда не приобретет, но худо-бедно обеспечить себя лекарствами сможет…
- И это, к счастью, понимают городские власти Евпатории. Огромное им спасибо за то, что за последние три-четыре года они очень сильно подтянули оснащение больницы медоборудованием! Благодаря наличию в отделении современной медицинской техники, мы можем теперь производить оперативные вмешательства, которые ещё пять лет назад были в условиях Евпатории невозможны по определению!
Первым счастливчиком, ещё года четыре назад, стал пациент, которому произвели аортобифуркационное шунтирование. Аневризма сосудов или, грубо говоря, грыжа сосудов – процесс расслоения сосудистых стенок. Если, словно колесо автомобиля, начинает слоиться магистральный сосуд, который идёт параллельно с позвоночником, питая ноги, кости, понятно, ни к чему хорошему это не приведёт. Приехали тогда сосудистые хирурги из Симферополя, вынесли вердикт: больной не проживет и суток. Без вариантов. Выход был единственный – убрать сосуд и поставить искусственный. Чтобы сделать это, необходимо пережать всё кровообращение. Но при этом в организме человека начинается такая чехарда, сладить с которой без мониторного отслеживания ситуации абсолютно невозможно! Благодаря наличию нужных аппаратов, пациент тот – жив.
В этом году мы благополучно прооперировали двух восьмимесячных малышей с большими сердечными проблемами. Сейчас оба здоровы.
Ещё пример: пациент с онкологией пищевода, мой хороший знакомый. Симферопольские доктора дважды направляли его в Киев, и оба раза столичные специалисты отказывались его оперировать по причине совокупности заболеваний, неполадок с сердцем, давлением и прочим. Сказали: «Мы боимся за послеоперационный период!» Доцент Проценко из симферопольского онкодиспансера убирал человеку опухоль в нашей больнице, операция длилась 5 часов 15 минут, двадцать восемь дней больной пролежал на искусственной вентиляции. Сегодня – слава Богу, бегает.
Это я к тому, что возможности отделения нынче – велики. Приезжают консультантами коллеги-анестезиологи из Симферополя, так прямо говорят: «Ну, вам, конечно, хорошо! Оборудованы вы лучше, чем мы в столице автономии»
Значительно возросла степень безопасности в работе. Я ответственно говорю: многие моменты реанимационных манипуляций, которые раньше исполнить было просто нереально, сейчас сотрудники реанимации производят без проблем. И не представляют, как могли прежде обходиться, например, без аппаратов, определяющих насыщение крови кислородом, аппаратов искусственной вентиляции, которые адаптируются к дыханию пациента, аппаратов, следящих за адекватным увлажнением дыхательной смеси. Артериальное давление, пульс, температура – на экране, кардиоскопия пишет кардиограмму в режиме реального времени. Отбери сейчас всё это у моих медиков – они просто меня убьют! Потому что привыкли: мониторинг показателей пациента производит техника. И если показатели отклоняются от нормы, эта же техника никому спокойной жизни не даст: она начинает пищать, свистеть, «размахивать крыльями», привлекая внимание персонала, призывая сестру или врача сию минуту подойти к данной кровати: «Давайте, делайте что-нибудь! Хватит вам тут сидеть!»
- Насколько я знаю, ваш персонал не ждёт, пока аппаратура начнёт на него ругаться…
- Это – само собой! И все знают, что данные отклонений от нормы фиксируются в памяти техники: я, придя утром на работу, могу их просмотреть и сложить объективную картину происходившего ночью. Впрочем, контролировать подобным образом персонал отделения реанимации мне практически не приходилось. Нет претензий ни к профессиональной подготовке людей, ни к их человеческим качествам. Текучести кадров у нас – исключена. Уходят сотрудники из реанимации – либо на повышение, либо на пенсию, как ушёл недавно Юрий Владимирович Попов - наш самый старый доктор с самым большим стажем. Взаимоотношения в коллективе – как в большой семье. Высшая планка наказания установлена – исключительно за ложь. За ошибки я не ругаю – ошибаются все. Если сказал и не сделал – всё! Статью применяю расстрельную. Но в основном у нас – профессиональные, доверительные отношения. Люди постоянно сталкиваются с чужими проблемами, которые зачастую несравнимы ни с чем. Люди знают цену человеческой жизни, которая одна, которая прекрасна и неповторима. Люди понимают: жизнь эту нельзя упустить…
Очень хорошо и то, что в последнее время самоликвидировался дефицит врачей. Подтянулись четыре молодых доктора – достаточно грамотные, адекватные. Ерунда – эти разговоры «Молодёжь ничего не умеет!» Я по своим «новобранцам» могу судить: ребята внятно знают, чего они хотят, и весьма неплохо подготовлены. У них – уже другой склад мышления, они адаптированы к аппаратуре. Впрочем, какой бы золотой ни была техника, живого медика она заменить не сможет. И я стопроцентно уверен: забери сейчас у моих сотрудников чудо-аппараты, да, будет хуже, но работать персонал всё равно будет! Ни в диагностике, ни в лечении медсестру, доктора никакой аппарат никогда не заменит.
- Что-нибудь мешает ровно биться сердцу нашей горбольницы?
- Хорошее оснащение реанимации дало и обратный, минусовый, эффект. Всё это замечательное оборудование требует квалифицированного технического обслуживания. А законы, принятые ещё при царе Горохе, предписывают: на ремонт оборудования всей больницы мы можем использовать, скажем, до 100 тысяч гривен (неважно какого происхождения). Дальше нужно проводить тендер, но – не с кем. Круг замкнулся: даже если деньги есть, потратить их на ремонт – нельзя… Выкручиваемся, как можем. Ведь в том же аппарате для искусственной вентиляции фильтр – одноразовый, индивидуален для каждого пациента. Всякий раз – вынь да положь новый за 80-100 гривен…
Вторая большая проблема – пробуксовывание в Украине страховой медицины. Почему она у нас не желает развиваться – понять не могу. Страхуют на какие-то очень приличные суммы автомобили, жильё, имущество. А страхованием здоровья людей компании упорно заниматься не желают! Хлопотно, спорно, я понимаю. Но двадцать лет самостийности население Украины кормят лишь разговорами о страховой медицине. А на Западе врач не думает, назначать или не назначать пациенту дорогостоящий препарат, потянет он его финансово или нет. Врач работает на результат, используя все новейшие технологии и медикаменты, зная, что больной защищен медицинской страховкой, что материальные проблемы не помешают ему выздороветь…
- Насколько я знаю, Павел Матвеевич Островский сегодня – единственный заведующий отделением горбольницы, которого не назначило начальство, а выбрали на руководящую должность сами сотрудники…
- Да, случилось такое в восемьдесят седьмом году – мне тогда только исполнилось тридцать. Достаточно рано я стал заведующим. Произошло это на так называемой «первой волне демократии», ещё горбачевской. Помните, как мы тогда выбирали всех и вся на разных уровнях? Без технологий, повинуясь лишь разуму и чувствам. В эту «волну без технологий» я и попал. Так и тяну лямочку. В советские времена отпуск в летнее время вообще у всех заведующих отделениями исключался. Потом работать некому было. А в этом году, впервые в жизни, решил попробовать пойти в отпуск в августе. До этого ни разу летом не отдыхал.
- Многие врачи – циники и убежденные атеисты. А вы в Бога верите, Павел Матвеевич?
- Не скажу, что я – глубоко верующий человек. К идее коммунизма всегда относился настороженно, в партию вступил, потому что главврач вызвал и сказал: «Надо, Паша! Получена разнарядка: должен быть такого-то возраста, такого-то цвета и вкуса. Приблизительно такой, как ты!»
Но в том, что за все наши грехи тяжкие и ошибки в любом случае придётся рано или поздно платить, - абсолютно убеждён! В лучшем случае – собственными результатами. В худшем – детям доведётся рассчитываться поедётся рассчитываться.нными ошибки придётся платить,что главврач вызвал и сказалтельно: эта облать медицины стремительно раз счетам. Поэтому есть определённые моральные принципы, определённые обязательства.
- Доктор вместе с Богом людей спасает?
- Этот вопрос сродни другому. Меня иногда спрашивают: «Насколько ты переживаешь во время какой-нибудь экстремальной ситуации?» А я отвечаю: «Мои переживания – несколько специфичны. Они – качество моих действий. Умение быстро понять, что произошло с больным, и так же быстро принять все необходимые для его спасения меры». Чисто человеческие переживания могут быть потом. Особенно это детей касается. Бывали случаи, когда после отрицательной работы всё отделение рыдало… Доктор, увы, не всесилен. Но наша задача – исполнить всё, что положено. До конца. А дальше… Как Всевышний распорядится – так тому и быть.
Беседовала
Татьяна ДУГИЛЬ.