Картина С. Коровина «На миру» изображает конфликт крестьян. Среди толпы спорят оборванец и солидный седобородый мужик. Дискуссия явно повернулась не в пользу оборванца, у него такой вид, что он вот-вот разрыдается. Седобородый мужик почти что плачет от смеха — видимо, аргументы оборванца настолько плохи, что отвечать на них он не считает нужным. Стоящие вокруг крестьяне преимущественно приняли сторону седобородого и посмеиваются.
Костюм плачущего беден, все прочие участники схода выглядят приличнее. Второй участник спора, седобородый, по деревенским меркам очень солиден. Он единственный одет в короткополую, по городской моде, одежду, что для села является признаком предпринимателя — лавочника или мелкого подрядчика.
Считается, что картина изображает конфликт между бедным крестьянином и кулаком–мироедом. Но тут же возникают вопросы. С чего это крестьяне разрешают свои конфликты, собравшись в кружок? Казалось бы, в царской России был хорошо действующий суд. Если у этих двоих между собой какой-то спор, то при чём тут соседи? Что вообще могло быть предметом коллективного обсуждения?
Содержание картины не было для современников неясным или туманным. Все крестьянские власти и учреждения — сельский сход и староста, волостной сход, волостной суд и волостной старшина — имели чёткие компетенции. Нам надо только понять, какое крестьянское учреждение мы видим на картине, и мы тут же определим круг обсуждаемых проблем.
Для начала мы исключим из рассмотрения волостной сход (волость это группа селений с населением в несколько тысяч человек) — эти собрания не обсуждали никаких персональных вопросов, а на картине явно изображен спор двух лиц. Может быть, это волостной суд? Да, волостной суд с выборными из крестьян четырьмя–шестью судьями разрешал споры между крестьянами волости на сумму менее 500 рублей. Но все же волостной суд и внешне походил на обычный суд. Его проводили в помещении волостного правления, а публики было немного. Но даже если суд вдруг решили устроить на улице, то всё равно мы бы увидели сидящих судей, волостного писаря. Но художник не дал ни малейшего намека на это. Следовательно, перед нами сельский сход.
В сельском сходе участвовали крестьяне–домохозяева сельского общества. Сход обсуждал широкий круг вопросов, но персональный характер из них могли носить только четыре: разрешение семейных разделов, приём и увольнение членов общества, высылка порочных членов общества в Сибирь, распределение между крестьянами надельной земли.
На семейный раздел ситуация не похожа — спорящие не выглядят родственниками. Приём и увольнение из крестьянского общества вряд ли бы имели вид спора. Высылка порочных в Сибирь по приговору сельских обществ на момент написания картины юридически существовала, но практически была невозможна. Следовательно, перед нами спор о распределении надельной земли.
Сельское общество пользовалось надельной землей на весьма необычных правовых основаниях. В современном российском праве таких правоотношений нет. А вот в американском есть, это называется tenants–in–common и на этом праве индейские племена пользуются землями резерваций. Смысл схемы состоял в том, что сельское общество представляло собой единого коллективного арендатора государственной земли, который пользовался этой землей вечно и безвозмездно, но не владел ей — община не могла продать или обменять надельную землю. Община платила государству выкупные платежи, равномерно распределенные на 49 лет, и после окончания платежей земля должна была поступить в её полную собственность. В глазах государства община была единым арендатором, внутри же себя она распределяла землю между домохозяйствами как хотела. Принцип, по которому распределялась земля, должен быть объективным и безличным; также община должна была выделить хоть что-то хозяйствам вдов и сирот.
Крестьяне вели себя по–разному. Некоторые общины распределили землю между домохозяйствами однократно и решили более её не переделять — то есть создали для своих членов некоторый суррогат частной собственности. Другие общины стали практиковать переделы, производимые с разной частотой — от ежегодного до раза в поколение (20 лет). Принцип распределения тоже различался — некоторые общества раздавали землю по душам. В этом случае слабые хозяйства с малым количеством работников и большим количеством иждивенцев могли сдавать свой надел односельчанам, и арендная плата была для них социальным пособием. Другие общества были настроены более жёстко и распределяли наделы по работникам, что давало преимущество семьям с большим количествам взрослых мужчин. В обоих случаях было много нюансов — например, надо было решить, что делать с теми, кто числился в сельском обществе, но фактически переселился в город. Беспомощные домохозяйства (вдовы с детьми, одинокие старики) как правило не получали полевой части надела, но пользовались пастбищем и покосами — то есть они не выращивали зерновых, но могли держать корову.
В любом случае, крестьяне были связаны круговой порукой — государство собирало поземельный налог и выкупные платежи со всей общины в целом. Как только кто-то не справлялся с уплатой податей, он начинал тем самым обкрадывать односельчан во всей их совокупности. Соответственно, сельское общество не имело обязательства выделять налоговым должникам землю по единому принципу: прозевал уплату налога, можешь лишиться надела вовсе. А можешь и не лишиться — это как решит сход.
Переделы могли быть общими, а могли быть частными, при которых стандартизированные части наделов (так называемые «тягла») отнимались у одного домохозяйства и отдавались другому; крестьяне называли этот процесс «скидки и накидки». Скорее всего, на картине как раз и изображён спор по поводу частного передела. Передел всегда производится в середине осени, так как это единственное время, когда поле пустует — яровые уже убрали, озимые ещё не посеяли. Одежда крестьян на картине соответствует октябрьской погоде.
И наконец, ни сами крестьяне, ни сельское общество не имели права кредитоваться под залог земли. Ну а кроме земли у крестьян не было ничего, что могло бы служить залогом под кредит. Кредит же крестьянам нужен, и очень сильно — сельское производство носит сезонный характер, а год на год не приходится. Результат очевиден: кредит доставался крестьянам на самых грабительских условиях, и не от сторонних кредиторов, а от богатых односельчан, которые имели неформальные рычаги давления на должников. Это и было знаменитое кулачество, на ненависти к которому затем так ловко сыграли большевики.
Такой случай — кредит и следующая за ним неуплата податей, по всей видимости, и изображён на картине. Слабое домохозяйство, отец помер, остался бестолковый молодой сын, у которого всё валится из рук. Дела идут плохо, настала весна, деньги и зерно кончились, надо что–то сеять и чем-то питаться до урожая. Заняли денег у сельского лавочника под высокий процент. Собрали урожай, стали отдавать деньги — и с долгом не расплатились, и на подати не осталось. И тут кредитор выступает на сельском сходе с предложением: передать половину надела должника ему, он и долг по податям заплатит, и немного долга самому себе простит. Это ловушка. Бедняк, попавший в неё, пропал навсегда — теперь он то ли превратится в наёмного батрака, то ли ему придётся уходить в город. А там неграмотного парня в обносках и без специальности не ждёт ничего хорошего.
Но односельчане не имеют к этой беде никакого сочувствия. Предложение кредитора для них выгодно. Если земля останется в руках недоумка, то он, скорее всего, накопит ещё больший налоговый долг, который придётся покрывать всей общиной. Если же земля попадёт в крепкое хозяйство, то всё будет в порядке (с землёй, но не с плачущим неудачником). Оборванец плачет, а окружающие крестьяне посмеиваются. И только маленький дегенеративного вида мужичок — наверное, приятель оборванца — проникся его словами и смотрит с сочувствием.
Перед нами два будущих члена комбеда, окружённые будущими кандидатами в спецпереселенцы.
.
.
#история #семейнаяистория #генеалогия