Семёновна всматривалась в знакомый интерьер, который не претерпел изменений с восьмидесятых годов. Дом Фёдоровны — капсула времени: здесь можно снимать фильмы про СССР и перестройку без декораций. Все достижения развитого социализма собраны в старом доме. Югославская «стенка», хрусталь, стенки которого не знали напитков и соусов, цветной телевизор, заботливо убранный под салфетку — чтобы кинескоп не выцветал. Разноцветные ковры, которыми густо устланы и полы, и стены.
Но сегодня что-то изменилось: незримо, неосязаемо, почти неразличимо. Что же ты сделала, Фёдоровна? Пропылесосила гигантский ковёр, который закрывает самую холодную стену? Почистила красный торшер? Избавилась наконец от проигрывателя и пластинок, на которых уже пыль в палец толщиной? Нет, все ответы были отрицательными. Изменения произошли на каком-то другом уровне — нематериальном.
— Ох, Семёновна… — мечтательно прошептала Нина Фёдоровна, которая будто помолодела на десяток лет. — Какой мужчина, боже ты мой боже…
— Да что такого он сделал-то? — спросила собеседница с нескрываемым любопытством. — Расскажи уже.
— Не мужчина, а волшебник! — продолжала Нина. — Не волшебник, а кудесник.
— Да ты расскажешь уже или нет?
Нина Фёдоровна только мечтательно закатывала глаза — никакой конкретики. Этим она ещё больше интриговала Клавдию Семёновну. Самые смелые предположения возникали в её старушечьей голове. Конечно, приезжий мужчина может всякое. Но этот вроде не с Дальнего Севера вернулся, а из Москвы. Да и Нина уже, прости господи, не первой свежести…
— Боже ты мой, — продолжала качать головой Фёдоровна. — Наливочки будешь?
— Нет, конечно! — махнула рукой бабушка. — Ты же знаешь, что я не пью.
Дальше начинался привычный ритуал уговоров и убеждений. Так уж было принято в этом доме и между давними подругами. В ход шли различные аргументы, которые не менялись уже несколько десятилетий. Нина убеждала Клаву в том, что нужно выпить, а вторая — спорила и возражала.
— Во-первых, — говорила Фёдоровна, — натуральный продукт — это полезно. Все врачи рекомендуют пятьдесят капель в день.
— Ох, — парировала Семёновна. — Верь ты этим врачам больше! Ты же знаешь, что некоторые из них не лечат, а травят.
— Во-вторых, — продолжала Фёдоровна, не обращая внимания на аргументы, — спиртное в небольших количествах позволяет расслабиться. Уснуть. В нашем возрасте это важно — и таблетки не придётся принимать.
— Ты же понимаешь, что со сном у меня нет проблем, — отвечала давняя подруга. — Иной раз так усну, что встать не могу, глаза с трудом раскрываю. А…
— А в-третьих, — улыбнулась Фёдоровна, — если ты со мной не выпьешь, я тебе не скажу, что делал вчера Николай.
Семёновна и так хотела согласиться, но новый аргумент вносил в их многолетний ритуал какую-то интригу. У бабушек было полное разделение ролей и обязанностей. Нина делала прекрасную наливку: на вишне, смородине, крыжовнике, клубнике, на виноградных косточках и других неочевидных фруктах и плодах. Семёновна была огромным специалистом по чаю. В её кухонном гарнитуре был целый арсенал разных видов этого напитка.
— Ну что ж, — выдохнула Семёновна. — По одной. И всё, да?
— По одной — так по одной, — пожала плечами Фёдоровна. Она прекрасно знала, что их посиделки никогда не ограничиваются минимальной дозой. — Помогай расставлять. Боже, какой мужчина, какой мужчина…
Семёновна просто сгорала от любопытства. Что же сделал этот заезжий молодец с её подругой? Вы только посмотрите на неё: она же помолодела лет на десять! Походка стала твёрже, теперь её можно игриво называть бабушкой, а не старушкой. А ведь помирать собиралась на прошлой неделе, даже узнавала стоимость гроба и ритуальных услуг.
— Ты чего сидишь? — испуганный голос Нины вывел Семёновну из забытья. — Ну-ка, подними руку. Назови своё имя.
— Всё нормально у меня, — сказала старушка. — Никакого инсульта нет. Просто задумалась. Вот мы с чем наливку пить будем?
— Известно с чем — с мармеладом. Не забыла?
Фёдоровна неуверенно полезла в сумку: пакет со сладостями был на месте. Согласно их многолетнему ритуалу, она приносила мармелад — дольки. Такой же, как продавался в рухнувшем СССР. Этот Союз поглотил не только их молодость, но и жизненные ориентиры. Казалось бы, за тридцать лет, прошедших с подписания Беловежских соглашений, можно было бы обнаружить новые цели и ценности. Но старушки жили прошлым. Отсюда — этот застывший во времени интерьер и ритуалы, не меняющиеся годами.
— Ох, как хороша, — говорила Нина Фёдоровна, смакуя свою наливку на черносливе. — Чувствуешь этот благородный вкус? Как при Брежневе…
— Да, — согласилась Семёновна, но первую рюмку она по привычке выпила залпом. Появилось приятное головокружение: как будто завтра аванс дадут. — Умеешь ты, значит, из ничего — вкуснятину сделать. Совсем как при Горбачёве.
— Что есть, то есть, — кивнула соседка.
Что Семёновна, что Фёдоровна — старушки, божьи одуванчики. У первой из близких родственников осталась собака (член семьи!), у второй — наглющий кот. У Семёновны когда-то был и муж, и сын, да обоих забрала судьба-злодейка. Теперь она доживала свой век одна-одинёшенька, цепляясь за прошлое из последних сил.
У Фёдоровны муж был, а ещё — красавица-дочка. Но в какой-то момент благоверный сказал, что уходит — совсем как Ельцин в девяносто девятом. Правда, в отличие от первого президента России, никакого преемника муж вместо себя не предложил. Дочка уехала учиться в Чехию, да там и закрепилась. Ради неё Фёдоровне пришлось освоить интернет, да только сигнал в деревне был нестабильный.
— На днях дочка мне дозвонилась, — поделилась радостной новостью Нина. — Представляешь, беременна! Вот так. Я уже боялась, что не доживу до этого счастливого момента. Ещё бы мне годик протянуть, наследника увидеть…
— Беременна? — с плохо скрываемой завистью уточнила Семёновна. — Так она же, прости господи…
— Тридцать пять ей всего! — воскликнула Нина. — Жизнь только начинается, как говорится. Говорит, будет рожать. Сама.
— Поздравляю, — сказала подруга, но неискренне, украдкой смахивая слезу.
Семёновна подумала, что единственный человек, кроме почтальона, с которым она поддерживает связь, мог бы и не огорчать её такими новостями. Её сын, увы, потомства не оставил. А потом, как только Семёновна соберётся уходить, на ней оборвётся и её род… Вот бы перед смертью, хотя бы разок, но почувствовать себя счастливой!
— Слушай, Фёдоровна, — сказала старушка. — Так что вчера этот проказник-то с тобой сотворил?
— Уж и не знаю, как рассказать, — улыбнулась Нина. — Неловко как-то получается.
— Раз не знаешь — значит, есть что говорить. Давай, облегчи душу, расскажи.
— Ой, конечно есть, что рассказать! — воскликнула Фёдоровна. — Господи, такой мужчина, такой мужчина…
— Ну давай, не томи уже!
— Ладно, — проявила снисхождение Нина. — Но тогда — по второй. Чтобы языки развязать, значит.
— Идёт, — кивнула Семёновна. В этот раз она даже не стала играть в привычный ритуал уговаривания, чем заслужила недоумевающий взгляд подруги. Любопытство брало верх. Про Николая Сергеевича слухи уже поползли по всему селу. Мол, специализируется на старушках. Может и ей, Семёновне, счастья попытать?
— Значит, слушай, — мечтательно сказала Нина. — Сижу, никого не трогаю. Давеча в автолавке мне улыбнулась удача: таких говяжьих костей набрала — загляденье. Сижу, строгаю на холодец. Хочешь покажу?
— Да хватит уже из пустого в порожнее гонять! — прокричала Семёновна и испуганно прикрыла рот рукой.
Брови Фёдоровны поползли на лоб: в этом доме они не повышали друг на друга голос уже много лет. Ничто не могло омрачить их дружбу: ни горе, ни радость, ни очередная инфляция вперемешку с девальвацией. А тут, значит, обзавидовалась подруга! Ну ничего, пусть тогда ещё помучается. Пусть потерпит. Пока она, Нина Фёдоровна, будет в деталях рассказывать о своих приключениях.
— Ох, нетерпеливая ты моя! — улыбнулась Нина и ущипнула свою подругу под ребро. Та смешно ойкнула и дёрнулась. — Ты посмотри, как кровь играет! Как бурлит.
— Извиняй уже, — махнула рукой Семёновна. — Что-то нашло на меня, значит… Ты ж понимаешь, раз в сто лет и бабка стреляет.
— Ладно, — махнула рукой Фёдоровна. — На чём это я остановилась? Так вот, сижу, ножки строгаю. Заходит он — сама галантность. Как думаешь, что он держал в своих красивых руках?
Голова Николая Сергеевича распадалась на части, как Советский Союз в девяностые. Боль от падения с самой вершины общественного устройства на грешную землю казалась невыносимой. Ещё вчера он был депутатом, выступал по федеральным каналам и влиял на государственную повестку. А сегодня он буквально выброшен за борт политической жизни. Нужно отказаться от всех благ и привилегий, сделать шаг назад. И всё из-за чего? Какой-то несчастной животины, которую он имел неосторожность…
— Зачем я в этот лес только поехал… — причитал Николай, потирая виски. — Мог ведь, как человек, в Турцию слетать. Или на Филиппины. Так нет же, патриот, прости господи.
На десять утра была назначена встреча с политтехнологом по имени Арсений. Он уже ожидал в гостевом доме, где бывший депутат обычно проводил переговоры. Глядя на роскошную правительственную дачу, Николай Сергеевич испытывал тоску. Ему придётся освободить это насиженное гнездо в самое ближайшее время. Навсегда ли?
— Доброе утро! — услужливо сказал Арсений. — Уже две чашки кофе, как вас дожидаюсь.
Политтехнолог имел странную привычку переводить время в неочевидные предметы. Он мог сказать: две пробки тому назад я был на Красной площади. Или: Россия оправится ото сна не раньше, чем через две столицы. Вылет задерживают на пять сигарет.
Любому человеку приходилось напрячь извилины, чтобы перевести сигареты, чашки кофе или столицы в минуты и часы. Но достоинств у Арсения всё равно было больше, чем недостатков. Самое важное — он никогда не подводил. Мысль его опережала время, как реактивный самолёт движется быстрее скорости звука.
— Привет, — ответил Николай, присаживаясь в кресло. — Слушай, прости за мой вид, вчера всю ночь работал с документами. Сам понимаешь — последний день. Нужно было как следует перетрясти архив, чтобы с собой ничего не тянуть.
— Вижу, — улыбнулся политтехнолог. — Но Николай Сергеевич, к чему эти бумажки в руках держать? Весь мир уже давным-давно перешёл на цифру. От бумаги пора отказаться — решительно и бесповоротно.
Что он имел в виду, экс-депутат не понял, но на всякий случай кивнул. Он посмотрел на собеседника сквозь пелену головной боли. Дорогие часы, стильные ботинки и брюки. А ещё — дурацкая бородка, которая его старила. Но сейчас, наверно, так было модно, или он хотел выглядеть старше своих лет.
— У меня — полнейший провал, — выдохнул Николай Сергеевич. — Я больше не депутат…
— Видел в новостях, — кивнул Арсений. — Но это не конец света.
— Мне начинает казаться, что вся моя жизнь прожита зря, — продолжил политик. — Всё, о чём я мечтал, о чём думал… Всё уплывает из рук. Даже эта дача.
— Это временные трудности, — твёрдо сказал политтехнолог. В нужный момент его голос из подобострастного становился командным. — Вашего имени в новостях сейчас так много, что это вполне можно конвертировать в… победу.
Это слово упало на пол гостевого дома со страшным грохотом. Произносить подобное вслух тут не принято. Значит, Арсений настолько уверен в своих силах, что даже готов нарушать неписанные правила. Его бодрость передалась бывшему депутату, и сознание прояснилось. Теперь он тоже был готов действовать.
— В победу — над чем? — спросил Николай. От уверенного голоса собеседника ему стало лучше. И даже голова стала болеть меньше.
— Близятся выборы — губернаторские, —- прошептал Арсений. — В вашем родном городе.
Ох, Южная столица! Город вроде бы и не самый большой на карте родины, но тоже весьма значимый. Ведь именно оттуда он начинал путь в большой политический спорт. Там получил первый разряд и первые профессиональные травмы. Но можно ли победить там, где против тебя — настоящие политические тяжеловесы? А они обязательно подтянутся.
— Ты правда считаешь, что у меня есть шансы на победу? — с подозрением спросил Николай.
— Есть, — кивнул Арсений. — Но надо работать. Надо — пахать. Чтобы электорат видел вашу целеустремлённость и напористость. Ваши лучшие качества.
Николай в волнении встал и прошёлся по комнате. Головную боль – как рукой сняло. Должно быть, это адреналин, азарт и предвкушение будущей победы сработали лучше, чем аспирин. Он даже видел лозунг предвыборной кампании: «Вы просили — я вернулся». Мол, нечего в столице штаны просиживать, на родине дел – непочатый край. Да и кому нужна эта Москва? Сонное царство! Никакого движения, одно строительство.
— Нам нужна стратегия, — с волнением произнёс бывший депутат. — Так подойти к делу, чтобы меня на ранних подступах не сняли.
Арсений улыбнулся и, будто фокусник, извлёк из рукава папку. Николай готов был поклясться, что секунду назад её не было. Впрочем, политтехнологи для него были кем-то сродни волшебников, и в их внутреннюю кухню он предпочитал не соваться.
— Черновая стратегия написана две ночи тому назад, — гордо сказал Арсений. — Я назвал её просто — «Возвращение по требованию».
— У дураков мысли сходятся, — произнёс Николай с удивлением.
— Что, простите? — уточнил политтехнолог.
— Да ничего. Говорю, эта мысль буквально в воздухе витала. Мне она сразу в голову пришла. И кто меня должен попросить, чтобы я вернулся?
— Самые простые люди, — твёрдо сказал Арсений. — Чем проще — тем лучше. Вы же понимаете, что Россия состоит не из миллиардеров и не инфлюенсеров.
— Чушь, — махнул рукой Николай. — Никто к ним не прислушается. Простые люди – на то они и простые. Вот помнишь, Гоголя с его «Шинелью»? Там ведь и описан этот человек — маленький.
Арсений улыбнулся. Как и Николай Сергеевич, он хорошо разбирался в литературе. Сравнение с Акакием Акакиевичем ему понравилось: он и сам уже думал об этом. Впрочем, маленькие люди вполне могли творить великие дела — если людская масса достигала критического уровня.
— Я вам серьезно говорю, — убеждал политтехнолог. — У электората есть запрос на дауншифтинг — среди элит.
— Ты меня сейчас дауном назвал? — возмутился Николай Сергеевич. — Да я, между прочим, совсем не хотел попасть в эту историю с косулей...
— Дауншифтинг — это возвращение к корням. К истокам, — объяснил политтехнолог, не обращая внимания на реплики собеседника. — Упрощение. Только в масштабах России это означает жизнь ради региона, а не ради столицы.
— Все равно ничего не понимаю, — выдохнул Николай, хотя представление к нему пришло. — Объясни на примере, пожалуйста.
— Ну вот, вы оставляете свою клубную квартиру, в данном случае — правительственную дачу. Затем – селитесь в самом простом жилье, например, в хрущевке. Передвигаетесь на метро. И — общаетесь, общаетесь, общаетесь с избирателем. Погружаетесь не только в его проблемы, но и в саму жизнь.
— В хрущевку не поеду.
Николай с ужасом вспомнил опыт проживания в такой квартире. Холодные стены, сквозящие окна, вечно мокрые трубы. А если ещё от соседей насекомые побегут, вообще можно с ума сойти. Нет, если уже отказываться от комфорта — то где-нибудь вне скученных городов.
— Я предлагаю дауншифтинг в деревне, — улыбнулся Арсений, словно прочитав его мысли. — Мы запустим кампанию — депутат в ссылке. Мол, добровольно отказался от всех льгот и привилегий, колет дрова, собирает колорадского жука с картофеля. Погружается не на дно жизни, а в самую гущу. И будем копить отклик. А когда он достигнет нужной нам массы, объявим об участии в губернаторских выборах.
— Хм, — протянул Николай. — Идея интересная, но я вижу в ней какой-то подвох.
Вдруг в комнате громко заиграл гимн России — и Николай с Арсением подскочили со своих мест, повинуясь не то привычке, не то инстинкту.
Интересно ваше мнение, а лучшее поощрение - лайк и подписка))