Он ещё раз посмотрел на сад. Почему-то больше всего жалко было именно сад. Посаженный ещё прадедом, он словно впитал в себя любовь и труд нескольких поколений. Гуляя по нему, можно было услышать память: сухой кашель деда, раскуривающего самокрутку; ласковое бабулино «возьми яблочко»; окрик отца: «Илюха, неси извёстку!»; смех младшего брата… Продать можно было дом, который они заново отстроили с отцом ещё в семидесятом, продать можно было сад, который благодаря заботе стариков исправно плодоносил все эти годы, продать можно было мебель, которую ныне можно увидеть только в кино о сталинских временах, продать можно было мотоцикл и почуханный отцовский «запорожец-ушастик», но память продать нельзя. И теперь Илья Семёнович мучился, сравнивая понятия «продать» и «предать».
Тридцать лет он приезжал сюда в отпуск, щедро растрачивая свои невиданные на Краснодарщине северные зарплаты, заваливая родственников подарками, солёной и вяленой рыбой. За эти тридцать лет никто и никогда не упрекнул его за то, что сразу после армии он подался на Север за длинным рублём. Никто не упрекнул его, когда он обустроившись на новом месте, переманил туда и младшего брата. Только когда Иван погиб из-за несчастного случая на буровой, отец на поминках вытер единственную слезу и горько сказал Илье:
— Вот он — ваш север-то…
Но и это был не упрёк, а констатация факта, что ли…
Илья Семёнович вернулся сюда доживать свой век. Так делали многие. За тридцать лет в сибирской тайге он не заработал миллионов, а то, что заработал, сгорело в огне инфляции, свалившейся на головы честных работяг рыночной экономики. Мотаясь по буровым, он потерял семью. Потеряв семью, потерял и смысл вкалывать. Вот и продал он свою «шестёрку», продал мебель и подался в пустовавший родительский дом. Не успел только продать квартиру, хотя последнее время в поселке они были нарасхват. Молодежи прибывало.
А Илья Семёнович перед самым отъездом пустил к себе пожить молодую семью, пока у той решится проблема со своим жильём. Ему в трёх комнатах даже пустовато было. Когда же подошёл срок уезжать, не хватило духу попросить их освободить помещение. Как-никак, годовалое дитё на руках. Так и уехал. Только сказал на всякий случай:
— Может, вернусь ещё… Коммунальные исправно платите.
Сад… Почему больше всего жалко сад? Ведь работал-то здесь только летом, от случая к случаю. Старику-отцу многое уже не по силам было.
Покупатель-сосед не подгонял. И когда замечал, что Илья Семёнович впадает в раздумья, уходил на свою половину. Даже сам уговаривал:
— Может, останешься, Семёныч? Куда тебе ещё мотаться? Вон у нас пенсионеры на станцию ходят, фруктами-овощами торгуют и ничего — живут. И ты проживёшь. Климат-то какой, да и родная земля…
— Где она теперь — родная земля? Да и вообще — я работать привык. От тоски либо сопьюсь, либо инфаркт приголубит.
Бывший председатель бывшего колхоза, а теперь директор закрытого акционерного общества встретил Илью Семёновича коньяком, но разговор повел с места и в карьер:
— Не, Семёныч, работы нет, своим не знаю, чем платить. А ваших, знаешь, сколько сейчас возвращается.
Что у вас там, в Ханты-Мансийске, — ханты и манси вас со своей земли выживают? Или работы нет?
— Никто у нас никого не выживает, — вздохнув, ответил Илья Семёнович. Больше всего его обидело это «у вас там», чётко определившее, что здесь он за своего уже не считается. — Там вообще все мирно живут. За Уралом земли на всех хватит и ещё останется, и нефти ещё лет на двести, а то и боле. Если только добывать по уму. Думаешь, твои яблоки и груши заграница покупает?
— Да знаю, знаю… Наши-то фрукты хоть воском для блеску и не крытые, но врачи говорят — экологически чистые. Я своим внучатам всю эту импортную ботву есть запрещаю!
— Не горячись. Не я в стране порядки устанавливал и на нефтедоллары коттеджей себе не строил. Я ведь приехал век скоротать. Жена ушла, дети выросли, свои семьи у них… Хотел под родным кубанским солнышком кости погреть. А то у меня полжизни ледниковый период. Специальностей у меня, сам знаешь, сколько…
А работы там хватает, для тех, кто от неё не бегает, кому на пособия жить тошно.
— Не могу, Семёныч, не жалобь ты меня… Разве что сторожем, да и то сезонным.
— Ну-у, это ничем не лучше, что у поездов торговать…
Помолчали, выпили и разошлись.
Дня два Илья Семёнович просидел у родных могил на погосте. Поправил оградки, покрыл лаком большие деревянные кресты, а всё больше грустил, уставив глаза в землю, словно ждал, что дадут ему родимые совет с того света. Но могилы, как и положено им, молчали.
Прежде чем решился продать дом и сад, с неделю ходил по проселочным дорогам да дивился, какие невесёлые нынче стали станичники. А уж столько пьяных он в этих местах никогда не видывал. Правда, кое-где сады были ухожены, и стояли на окраинах несколько кирпичных особняков, выстроенных по всем правилам комфортной индивидуальной жизни.
«Стало быть, не везде разор и запустение», — думал Илья Семёнович. И наверняка, не всяк из этих «новых казаков» вор или бывший директор торга, небось, и своим трудом кто нагорбатил. Как раз у этих домов хваткие хозяева предлагали Илье Семёновичу то подёнщину, то работу по контракту, но за те деньги, что они ему сулили, Семёныч на севере даже гаечный ключ в руки не брал.
Лето ещё не кончилось, и на полученные за дом и сад деньги можно было поехать куда-нибудь к морю, но настроение было далеко не курортное. Покупая билеты на поезд (захотелось проехаться через всю страну, да и дешевле), Илья Семёнович мысленно благодарил Бога за то, что не успел продать квартиру в Горноправдинске. Да ещё крутилась в голове фраза, сказанная начальником экспедиции на прощание: «Если что не так, Семёныч, возвращайся, таких работников как ты — ещё поискать.
Тебя с удовольствием возьму обратно». «Да я, вроде как, и так возвращаюсь. Домой. На Родину», — ответил Илья Семёнович.
Билеты взял традиционно — с пересадкой в Москве до Тюмени, а уж там решит как: ибо до Правдинска «только самолётом можно долететь». Вертолётом. Можно ещё по Иртышу на барже, если удастся встретить кого-нибудь из знакомых, кто возвращается из отпуска или командировки на машине.
Москва встретила жуткой вокзальной суетой, от которой мельтешило в глазах. Можно было, конечно, почтить столицу прогулкой и неизбежной тратой денег на каждом углу, но Илья Семёнович, погружённый в свои мысли, двинулся к метро, чтобы переместиться от вокзала к вокзалу. А если уж купить, так только журналов и перекусить в поезд. Единственное, что отметил беглым взглядом — Москва вроде как стала чище, только люди казались ещё более озабоченными, может, немного озлобленными, да изобиловала столица как всегда «добродушно»-нагловатыми прощелыгами-аферистами.
Вспомнилось, что раньше всей семьёй ехали сначала на Красную площадь, подолгу любовались храмом Василия Блаженного и, конечно же, шли за покупками во всенародный магазин ГУМ. Но в этот раз, несмотря на торжество новой капиталистической жизни, хотелось поскорее обратно в поезд.
Уж непонятно почему (а, может, так и есть), Казанский вокзал виделся Илье Семёновичу всегда грязнее, чем остальные. И сейчас это впечатление не изменилось. Что-то в нём, конечно, было от Казанского кремля, но и ощущение вечной несмываемой грязи тоже было… Даже бомжи в этом районе были самые оборванные и зачуханные.
Поезд отходил только вечером и, кроме посещения гастронома, пришлось ещё некоторое время шататься по окрестностям, отмахиваясь от назойливых зазывал в различные «народные» игры и лотереи. За час до поезда Илья Семёнович забрал свои вещи в камере хранения и решил пойти на перрон. Камеры хранения находились в подвальном помещении, там были и автоматические и обычные — несколько окон, где дремали или резались в карты широкоплечие работники далеко не пролетарского вида. Когда они сменили тщедушных старичков и пышнотелых женщин в засаленных спецовках? Чем это место прибыльно или престижно для них? Такая мысль то ли мелькнула, то ли ещё только рождалась, чтобы подвергнуться всестороннему обсуждению в голове Ильи Семёновича, когда он уже подходил к лестнице, ведущей из подвала…
— Помогите!.. — это больше походило на крик шёпотом.
За локоть его взяла молодая испуганная девушка, готовая в любую минуту расплакаться от отчаяния.
— Помогите, — повторила она, видимо, заметив, как медленно «въезжает» в окружающую реальность этот пожилой мужчина, — меня хотят ограбить…
— А милиция? — пришёл в себя Илья Семёнович.
— Что вы?! Какая милиция! Они же занимаются уже совершившимися преступлениями, а если я им скажу, что меня ещё только хотят ограбить, они будут только смеяться да пошлют подальше.
Очень походило на правду.
— Да и купленные они здесь, — аргументировала дальше девушка, — все знают, что вокзальные фараоны заодно с бандитами, даже наводят сами. Челночников долбят. Милиция с этого процент имеет…
— Ну а чем я, собственно, могу помочь? Я, как видишь, милая, далеко не супермен.
— Ой, ну что вы! Я же вас не биться с ними прошу!
В таких случаях нормальный человек чувствует подвох и опасность сразу же, но она словно гипнотизировала Илью Семёновича своим липким шёпотом. Да и воспитан Илья Семёнович был в старых традициях, когда не принято было отказывать человеку в нужде, особенно если ему грозит опасность. Он даже чётко и ярко помнил времена, когда прохожие на улицах не боялись подходить к хулиганам и делать им замечания. Нет, он прекрасно знал, как и насколько изменился мир с тех пор, но сам верил и другим говорил, что добрых людей на свете больше.
— Вы мне только сумки до вагона донесите. При вас они наехать не посмеют, а уж в вагоне — там я сама. — И всё увлекала его с собой обратно к окнам, где выдавали багаж.
Сделав первый шаг вместе с девушкой, Илья Семёнович уже не мог повернуть назад. Последние его подозрения развеялись, когда она достала свою квитанцию из своего паспорта, и большой рыжий детина, неохотно отбросив карты и ругнувшись на «невовремя», проверил квитанцию и подал ей две большие клетчатые сумки, с которыми обычно промышляют челночники.
Сумки оказались не очень тяжёлые, хотя вид имели внушительный. «Тряпье», — невесело подумал Илья Семёнович, а девушка уже задорно щебетала ему о Свердловске-Екатеринбурге, о каком-то ещё Алапаевске, о тётке, которая вместо неё стоит на рынке, «а сама я в детском саду работаю», о спившемся муже… Короче, всё как полагается. Житьё-бытьё первому встречному, вагонному-ресторанному. Одна из загадок русской души?
А когда выяснилось, что у них даже поезд один и вагоны рядом, девушка, назвавшаяся Мариной, уже как закадычного друга попросила Илью Семёновича подождать её под табло, а она сходит и купит себе в «роспечати» последний «Космополитен». С тем и растворилась в толпе. Семёныч даже сказать ничего не успел и через пару минут послушно занял место под табло, прижав свои и чужие сумки к парапету, на который присел и сам.
Вокруг сновали люди, их чемоданы и сумки, бродили бомжи, выжидательно поглядывая на мужиков, утоляющих жажду пивом. Подумалось о пиве, потом о холодном шампанском. Следовало, наверное, взять пару бутылок, выпить с новой знакомой за возвращение. Но больше всего хотелось — на верхнюю полку купе и смотреть в окно…
— Да вот он!.. Вот же он! Даже не прячется! — Илья Семёнович не подозревал, что эти слова могут быть обращены к нему. Дошло до него, только когда сухощавый милиционер ловко вывернул ему руку и шепнул: «Двигай и не дергайся». Возражения застряли в горле Ильи Семёновича вместе с дикой болью, скользнувшей туда из вывернутой за спиной руки. Ещё через полминуты и вторая его рука присоединилась к первой, и за его спиной застегнулись наручники. Рядом с милиционером оказался ещё какой-то верзила с нагловатой, пару дней не бритой рожей, а кричала «вот он» его новая знакомая, которую он только что хотел напоить шампанским.
— В чём дело-то? — наконец смог спросить Илья Семёнович.
— Шагай! — подтолкнул его мент. — В отделении расскажешь.
Самым страшным для Ильи Семёновича было шагать сквозь толпу со скованными за спиной руками и ловить на себе любопытные и заранее ненавидящие взгляды добропорядочных граждан. А говорила когда-то мама: от тюрьмы да от сумы не зарекайся… А, может, нет ничего верней, чем аксиома: беда не приходит одна?
В отделении — забегаловке из двух комнат и «обезьянника» — было душно, за столом чинно восседал лейтенант и только бросил на Илью Семёновича беглый взгляд, сразу же обратившись к девушке, которую Илья Семёнович знал как Марину.
— Вы узнаёте свои вещи, пострадавшая? Можете перечислить, что находится в сумках?
— Да там даже паспорт мой есть. А квитанция багажная, скорее всего, у него. Вы проверьте! Я как увидела, что он мои вещи получает — сразу к вам, специально у дальнего окна караулила, как только поняла, что квитанцию украли. И деньги…
Илья Семёнович уже всё понял, но ему даже в голову не приходило, что он мог на это возразить. Квитанция действительно была в его кармане. Точнее, не квитанция, а какой-то счёт, который выдали при получении.
На хрена он сунул его в свой карман? Заговорила?
— Сообщники? — спросил сержант и подтвердил свой вопрос ударом дубинки по ногам.
Илья Семёнович тут же осел на пол.
— Подожди, не налегай! — остановил замахнувшегося по второму разу сержанта лейтенант.
— Правовое государство, твою мать! — вдруг вырвалось у Ильи Семёновича.
Далее дознавательно-следственная машина раскручивалась по давно отработанному сценарию. Актёры даже не стеснялись фальшивить, ехидно улыбались, рылись в вещах и документах Ильи Семёновича. Небритый верзила оказался свидетелем, которого гражданка Лямкина (вот же фамилия!) успела пригласить, когда Савельев И.С. получал её вещи из камеры хранения.
Лейтенант с сержантом старательно нагнетали обстановку перечислением возможных сроков, которые Илья Семёнович получит. Гражданка Лямкина стремительно расписывала заявление, сержант то и дело тряс Семёныча за грудки, а лейтенант поминутно набирал номер, чтобы вызвать по телефону машину за Ильёй Семёновичем. Но, видимо, там от веку было занято. По сценарию. Кульминация спектакля наступила, когда составленный протокол подписывал осведомлённый о даче ложных показаний свидетель. Верзила вдруг смягчился лицом, с явным сочувствием посмотрел на Илью Семёновича и дрогнувшим от душевных переживаний баском обратился к Марине Лямкиной:
— Слышь, девах, может, пожалеешь мужика. Сумки-то при тебе. Что ему теперь, за шмотки твои последние годы по зонам мотаться? Умрёт ведь, блин… — Но самая существенная часть речи защитника прозвучала уже более весело: — А он тебе моральную компенсацию оплатит? Правда, мужик?
— Это, конечно, ваше дело, гражданка Лямкина, — подыграл лейтенант. — Хотя нам раскрытое преступление не помешало бы. Премии, награды.
Сержант ехидно хохотнул. А Марина с хорошо отыгранной ненавистью глянула на сидевшего на скамейке Илью Семёновича.
— Сколько? — дошло до Ильи Семёновича. Как сразу-то не догадался.
— А сколько у него там есть? — как бы без интереса полюбопытствовала гражданка Лямкина.
Это были деньги за дом и сад и добрая половина отпускных. Лейтенант назвал сумму так, будто он ежедневно получает такую в качестве административного штрафа с граждан, нарушающих общественный порядок.
Таким же тоном Марина Лямкина запросила почти всё, любезно оставляя Илье Семёновичу рублей триста на обратную дорогу.
— Дёшево отделается, — решил лейтенант, — но дело ваше.
Прежде чем Савельеву дали уйти, лейтенант прочитал ему назидательную лекцию, завершавшуюся логичным предупреждением:
— Лучше тебе, дядя, больше к нам не попадать.
— Да я бы ему!.. Мля… — сержант, похоже, настолько поверил, что стоявший перед ним мужчина настоящий преступник, что готов был повторить в отношении него задержание бессчётное количество раз и даже применить пытки для установления справедливости.
Илья Семёнович поспешно вышел в кишащее суетой чрево вокзала и двинулся в сторону перрона. За дверью, которую он только что захлопнул, раздался звонкий хохот Марины Лямкиной, да ещё прокомментировал что-то лейтенант. Илья Семёнович подумал вдруг пойти к окну выдачи багажа: может, тот бритоголовый парень подтвердит, что багаж они получали вместе с девушкой.
Но горько усмехнулся над очередной своей наивностью. Никого там не найти, кроме очередного свидетеля его преступления. Да и вообще мысли о мести очень быстро уступили желанию замкнуться, поскорее уйти, а обида почему-то была не на конкретных людей, а на всю матушку-Москву. Он и раньше-то считал, что Москва жрёт чужие деньги. Нет, она слезам никогда не верила и не поверит, она верит деньгам. Уж не рачительный ли Калита приучил её к высасыванию движимого и недвижимого из всех и вся?..
За свою жизнь Илья Семёнович никогда не жаловался на сердце. Да и другими недугами болел только пару раз. И поэтому, когда сердце заболело, он, не знающий, каким образом это выражается в человеческом организме, даже не обратил внимания. Он просто шёл в сторону перрона, с ужасом осознавая, что ко всем бедам — его поезд ушёл. И когда уставшее кричать о своей невыносимой боли сердце вдруг треснуло по швам, ноги у Ильи Семёновича перестали идти, а глаза видеть. Нет, это не было похоже на киношные падения с ахами и охами и хватанием за грудь, с медленным оседанием на пол. Это больше походило на падение оловянного солдатика, сбитого щелчком играющего ребёнка…
Кроме «Склифосовского», в Москве Илья Семёнович ничего не знал, поэтому, очнувшись, он решил, что находится именно там. Глаза медленно привыкали и к свету и к новой обстановке. Правда, ничего, кроме бледно-серого потолка, проводов и капельниц, опутавших его кровать, увидеть ему не удалось. Зато услышал почти сразу:
— Доктор! Алексей Иванович! Больной из семнадцатой в себя пришёл!
И уже через минуту увидел над собой лицо молодого, но по-профессорски бородатого мужчины. Он познавательно заглядывал ему в глаза и щупал пульс.
— Как себя чувствуете? Говорить можете?
— Никак, — ответил на все его вопросы Илья Семёнович.
Очень тихо ответил, потому что в горле стоял сухой ком.
— Воды! — сообразил доктор. — У вас инфаркт. Ещё нельзя сказать, что был, но уже точно можно сказать, что опасность миновала.
— Ясно. — Савельев с огромным удовольствием выпил полстакана воды.
— В ваших документах не было медицинского страхового полиса. Он у вас есть? Бесплатно мы могли оказать только первую помощь. — Доктор не извинялся, он говорил как привыкший к чужой боли и новой выживательно-капиталистической системе человек. Но и недоброжелательства в его голосе не чувствовалось.
«Опять деньги», — подумал Савельев.
— Могу я вас попросить? — вновь закрыл глаза Илья Семёнович, напрягая размытую темнотой забытья память.
— Конечно, — ответил доктор из новой жизни.
— Позвоните в Горноправдинск. Это Ханты-Мансийский район. В Правдинскую экспедицию и передайте… Телефонограмму что ли? Скажите: Савельев попал в беду, срочно нужны деньги и помощь… Назовите адрес больницы.
— А кому передать?
— Тому, кто ответит.
Первую ночь в сознании Илья Семёнович не спал.
Да и «надоело» организму небытие, особенно не хотел отключаться мозг. Хотя думать, собственно, было не о чем. Что-то важное в жизни уже кончилось, а новое ещё не началось. Под окном какой-то подпитой мужичок горланил новую псевдонародную песню:
На хрена нужны юга,
На хрена столица?!
Улечу на Север я,
Буду вольной птицей!
* * *
Мужики из бригады были в Москве уже через три дня.
Двое ехали в отпуск, а друг Ильи Семёновича Митрофанов приехал специально за ним. Кроме денег, они привезли с собой стерлядь для ублажения медицинского персонала и заверения для Савельева, что его ждут на работе.
Какие после этого ещё нужны лекарства? Но самое интересное Фёдор Митрофанов сказал Илье Семёновичу в день выписки, видимо, ожидал докторской уверенности в способности Савельева перенести волнение:
— Жена твоя, Елена, вернулась. Молодым-то дали квартиру. Она теперь в вашей трёхкомнатке порядок наводит. Ты это, Семёныч, не волнуйся. Уж не знаю, из-за тебя вернулась или нет, а, может, ей в этом суверенном Казахстане тоже невмоготу стало. Какая там на хрен национальная терпимость, ежели русские оттуда при первой возможности бегут?
— Вернулась… — только-то и сказал на всё это Илья Семёнович.
— Да и слава Богу!
— Слава Богу…
Теперь Илья Семёнович знал, как болит сердце. И даже понял, что болит оно не только от печалей, но и от переполнения радостью, от ожидания её.
Баржа, сплошь уставленная машинами, подходила к Горноправдинску. Ещё несколько километров — и будет устье Кайгарки. На крутом правом берегу Иртыша, как и сотни лет назад, высились величественные холмы, плотно, словно древние витязи на поле брани, выстроились на них ели и кедры. Частые буреломы не портили пейзаж, а наоборот — добавляли ему сказочности. На левом пологом берегу тянулись ивняк и луга, изредка, будто призраки давнишних времен, показывались полуразваленные, покосившиеся избы и хозяйственные постройки — заброшенные деревни, да на околицах угадывались заросшие кустарниками погосты…
Сколько раз ни возвращался сюда, и всякий раз кажется, что, несмотря на всю седину прошедших по этому краю времён, здесь всё только начинается. Нет, жить здесь нелегко, просто после развала великой державы, кому-то досталось тёплое солнышко, кто-то выторговал себе синее и чёрное море, кому-то — близость Европы, кому-то — джихад, а здесь — здесь осталось чувство будущего. Это неправда, что человек ищет, где лучше, он ищет, где есть чувство будущего.
«Вероятность наступления завтрашнего дня», — домыслил, как ему показалось философски, Илья Семёнович. Уже были видны цистерны ГСМ на берегу и трёхэтажные каменные дома на самом высоком холме, когда он задремал, а потом и вовсе погрузился в глубокий сон выздоравливающего человека.
Ему снова приснился сад. Навстречу ему шёл отец и, взяв за плечи, сказал, как и несколько лет назад, только без упрёка:
— Вот он, ваш север-то…