Вот ведь парадокс: голос Шаляпина ушел от нас навсегда - согласитесь, что судить о нем по таким несовершенным и уже древним записям нельзя – но вот изображений великого баса осталось великое множество. Словно он и сам, понимая всю сиюминутность своего дара, старался закрепить в памяти потомков хотя бы свой образ, многократно тиражируя изображение в разных ролях, выступая моделью известных художников и не брезгуя даже карикатуристами.
С художниками Федор Иванович и дружил, и, если на первый взгляд это кажется удивительным, то, вдумавшись, понимаешь, почему – мнительный и требовательный Шаляпин не мог бы иметь ровных отношений с музыкантами, тогда как с художниками делить ему было нечего – другой профиль.
И даже если порой Федор Иванович выражал недовольство или откровенно придирался к декорациям или эскизам костюмов, которые они делали для театра, все же поводов для творческих стычек было значительно меньше, тогда как общих тем множество: от театра до рыбалки, кутежей и портретов, а позировать Шаляпин любил.
1. Был Шаляпин – стала женщина ню
В книге воспоминаний Шаляпин с теплотой говорит о Репине:
«Вот я с моим бульдожкой сижу на диване у Ильи Ефимовича Репина в Куокалле.
— Барином хочу я вас написать, Федор Иванович, — говорит Репин.
— 3ачем? — смущаюсь я.
— Иначе не могу себе вас представить. Вот вы лежите на софе в халате. Жалко, что нет старинной трубки. Не курят их теперь.
При воспоминании об исчезнувшем из обихода чубуке, мысли и чувства великого художника уходили в прошлое, в старину. Смотрел я на его лицо и смутно чувствовал его чувства, но не понимал их тогда, а вот теперь понимаю».
Репин несколько раз начинал рисовать Шаляпина, но что-то не складывалось: то ли вдохновение покидало, то ли обстоятельства мешали – до наших дней не дошло ни одного портрета или наброска.
Федор Иванович гостил в Пенатах три дня, в феврале 1914 года.
К его приезду Репин подготовил большой холст. Шаляпин приехал одетым в брюки-гольф, просторной белой рубашке с открытым воротом и шерстяном джемпере. В мастерской он расположился на диване, который с тех пор стали называть шаляпинским. Приехал он с маленькой собачкой Булькой. Илья Ефимович портрет Шаляпина много раз переделывал, в том числе и 24 марта, когда Шаляпин был в Куоккале, но портрет не получался, пока не был окончательно испорчен. (по книге Е. Кириллиной «Репин в Пенатах»)
Впоследствии на этом холсте Репин нарисовал обнаженную даму.
Антон Комашка, три года проживший в «Пенатах», вспоминал: «…Портрет Шаляпина был вдруг, на моих глазах, записан обнаженной женской фигурой…», вернее сказать, что Комашка лишь утром увидел записанный холст, над которым Репин работал накануне.
Все сказанное подтверждают и слова самого Репина, написавшего К.И.Чуковскому 21 января 1926 года: «Мой портрет Шаляпина уже давно погублен. Я не мог удовлетвориться моим неудавшимся портретом. Писал, писал так долго и без натуры, по памяти, что, наконец, совсем записал, уничтожил; остался только его Булька, так и пропал большой труд».
И вот не так давно, в мае 2009 года, несостоявшийся портрет обнаружили в Чехии, под работой Репина «Портрет неизвестной», которую предполагали продать на одном из лондонских аукционов. От портрета Шаляпина на нем остались его собака Булька и подпись - дата с левой стороны: «Ил.Ръпин 1914».
Но кое-что от этой попытки со-творчества все-таки сохранилось.
Поскольку приезд Шаляпина, тогда уже находившегося в зените славы, в Куоккалу, стал событием для маленького поселка, жизнь в котором в зимние месяцы и вообще-то засыпала, в усадьбе Репина появился и знаменитый тогда петербургский фотограф Карл Булла, запечатлевший моменты работы художника над портретом – эти фотографии и стали единственными документальными свидетельствами неудавшегося проекта.
2. Рисуем и разговляемся
А вот портретов Шаляпина, сделанных Валентином Серовым, насчитывается несколько – от самого известного, ростового, сделанного углем, до менее значительных, написанных в разное время их плодотворного знакомства, когда они успевали и поработать, и покутить.
Вот как вспоминает о Серове сам Шаляпин:
"Валентин Серов казался суровым, угрюмым и молчаливым. Вы бы подумали, глядя на него, что ему неохота разговаривать с людьми. Да, пожалуй, с виду он такой. Но посмотрели бы вы этого удивительного «сухого» человека, когда он с Константином Коровиным и со мною в деревне направляется на рыбную ловлю. Какой это сердечный весельчак и как значительно-остроумно каждое его замечание".
Еще об одном курьезном случае вспоминает Федор Иванович. Как-то раз, закончив очередной сеанс портретирования, Серов с Шаляпиным решили пройтись.
Дело было в пасхальную ночь, и они пробрались в попавшийся им по дороге Храм Христа Спасителя, где увидели следующую картину: посредине храма был поставлен четырехугольный помост, на который поднимались дьяконы с большими свечами и громогласно провозглашали молитвы. А маленького роста архиерей с седенькой небольшой головкой, взбирался на помост с явным старческим усилием. Все выглядело так, что откуда-то из-за головы этого архиерея, из-за его пышного облачения идет кадильный дым.
«А потом увидели: недалеко от нас какой-то рабочий человек, одетый во все новое и хорошо причесанный с маслом, держал в руках зажженную свечку и страшно увлекался зрелищем того, как у впереди него стоящего солдата горит сзади на шинели ворс, «религиозно» им же поджигаемый».
Переглянувшись и приглушенно прыснув в кулак, друзья поняли, что религиозное настроение на тот вечер их покинуло, а потому немедленно, с трудом протиснувшись через окружившие храм толпы, отправились к Серову в Ваганьковский переулок разговляться.
3. Шуба подозрительного происхождения
И еще об одном портрете Шаляпина хочется рассказать – это один из последних его больших портретов, работа кисти Бориса Кустодиева, написанная уже после революции, скудной морозной зимой 1921 года.
Волею обстоятельств Кустодиев, живя наособицу, не входил в круг художников-кутил, друзей Шаляпина, и познакомились они значительно позже – счастливый случай свел их на постановке оперы Александра Серова (между прочим, отца художника Валентина Серова) «Вражья Сила», которую ставили тогда в Мариинском.
«Много я знал в жизни интересных, талантливых и хороших людей, но если я когда либо видел в человеке действительно высокий дух, так это в Кустодиеве… Только неимоверная любовь к России могла одарить художника такой веселой меткостью рисунка и такою аппетитной сочностью краски в неутомимом его изображении русских людей… Но многие ли знали, что сам этот веселый, радующий Кустодиев был физически беспомощный мученик-инвалид? Нельзя без волнения думать о величии нравственной силы, которая жила в этом человеке…
Жалостливая грусть охватила меня, когда я, пришедши к Кустодиеву, увидел его прикованным к креслу. По неизвестной причине у него отнялись ноги. Лечили его, возили по курортам, оперировали позвоночник, но помочь ему не могли».
Борис Михайлович с радостью принял предложение Шаляпина и тут же загорелся идеей написать Федора Ивановича в его богатой шубе, в которой тот и пришел.
«— Ловко-ли? — говорю я ему. Шуба то хороша, да возможно — краденая.
— Как краденая? Шутите, Федор Иванович.
— Да так, говорю, — недели три назад получил ее за концерт от какого то Государственного учреждения. А вы, ведь, знаете лозунг: «грабь награбленное».
— Да как же это случилось?
— Пришли, предложили спеть концертъ в Мариинском театре для какого-то, теперь уже не помню какого — «Дома», и вместо платы деньгами али мукой предложили шубу. У меня хотя и была моя татарка кенгуровая, и шубы мне, пожалуй, брать не нужно было бы, но я заинтересовался. Пошел в магазин. Предложили мне выбрать. Экий я мeрзaвец — буржуй! Не мог выбрать похуже — выбрал получше.
— Вот мы ее, Федор Иванович, и закрепим на полотне. Ведь как оригинально: и актер, и певец, а шубу свистнул».
Кустодиев работал быстро, отлого наклоняя полотно над собой, сидя неподвижно в кресле. Написал он и эскизы декораций и костюмов к «Вражьей Силе», и непременно пожелал присутствовать на репетициях. Для каждого такого выезда Шаляпину приходилось добывать грузовик, в который, с помощью сына, Кустодиева заносили и выносили вместе с креслом. На премьере художник сидел в директорской ложе и был доволен тем, что спектакль публике понравился.
Недолго длилось дружеское общение этих прекрасных творческих людей, ведь уже в 1922 году Шаляпин уезжает из страны, как оказалось, навсегда.
«Как драгоценнейшее достояние, я храню в моем парижском кабинете мой знаменитый портрет его работы и все его изумительные эскизы к «Вражьей Силе».
Я не коснулась здесь дружбы Шаляпина с Коровиным, но это такой большой пласт материала, что требует совершенно отдельной публикации, а, впрочем, стоит ли? Есть прекрасные воспоминания Константина Алексеевича о Федоре Ивановиче, и, наверное, лучше все-таки почитать первоисточник.
Сценические костюмы Шаляпина можно увидеть здесь.