- Дмитрий Олегович, сегодня у вас в числе прочих новенький Петраков, но он категорически отказывается идти на приём, - медсестра Лиза смешно хмурила искусно подведённые брови, демонстрируя озабоченность из-за нештатной ситуации.
Действительно, отказ от психотерапии пациента, доставленного по скорой, был чем-то, из ряда вон выходящим...
Но это, честно говоря, не относилось к проблемам среднего медперсонала. А потому волнения медсестры Дмитрию были непонятны.
- Лизавета, ты скажи Петракову, что он может не приходить на приём. Я сам к нему загляну, как освобожусь.
Лиза охнула и вытаращила на него и без того огромные глаза.
- Дмитрий Олегович... Да как же это? Это ж одному разреши сегодня, а завтра они все будут требовать доктора прямо в палату!
- Будут требовать, значит, будет доктор прямо в палату, Лиза. Не волнуйся. Я разберусь.
Лиза выпорхнула из кабинета (именно выпорхнула! не иначе!), а Дмитрий сложил стопкой карты пациентов, которых на сегодня ему нужно было исследовать.
Их было немного. Всего четверо. Троих Дмитрий уже хорошо знал после нескольких бесед. В принципе, динамика у них неплохая, причин для беспокойства не имелось.
Четвёртый - тот самый Петраков, который, по словам Лизаветы (ох, уж эта Лизавета!), отказывается общаться с врачом.
Ну-ну... Посмотрим.
...Пациент Петраков так и не пришёл на приём.
Дмитрий полистал карту стационарного больного, ничего особо выдающегося не обнаружил. Очевидные признаки депрессивного состояния, попытка суицида, добровольная госпитализация...
"Что же ты, Максим Петраков, так боишься к доктору идти? Сам же захотел в больничку..."
Дмитрий закрыл карту, положил её на стол и вышел из кабинета.
Ну, что ж. Петраков хочет, чтобы врач пришёл к нему - врач идёт к нему.
...Максим Петраков, молодой человек тридцати трёх лет от роду, лежал на кровати, отвернувшись к стенке, в позе эмбриона, и ни на что не желал реагировать.
Дмитрий громко пододвинул стул и уселся напротив скрюченной спины своего пациента.
Никакой реакции...
- Максим... Максим Викторович!
Скрюченная спина пошевелилась, но не более того.
- Максим Викторович, я обязан вам сразу доложить, что моё мнение при решении вопроса о сроке вашего пребывания в этих стенах будет самым главным. Предлагаю вам свою бескорыстную дружбу. А ещё, хочу добавить, что если вы будете игнорировать беседы в моём кабинете, мы будем с вами беседовать прямо здесь, в присутствии ваших соседей. Вас это устраивает?
Спина начала видоизменяться, после чего пациент сменил позу и повернулся к Дмитрию лицом. Но так и остался лежать.
- Максим Викторович, так вы пройдёте со мной в отдельный кабинет? Или будем здесь беседовать, так сказать, на публике?
- Я боюсь... - еле слышно произнёс пациент. - Мне страшно.
- Вы меня боитесь?
- Себя...
Дмитрий пристально смотрел на лицо Петракова. И тот, наконец, решился взглянуть на доктора.
Взгляд был не затравленный, но он излучал такую глубокую печаль вперемешку со страхом, что Дмитрий не решился настаивать на обязательном сеансе. В конце концов, у них есть месяц, чтобы разобраться.
- Хорошо, Максим Викторович, вы лежите, отдыхайте. Когда почувствуете, что готовы общаться со мной, дайте знать.
Он встал, чтобы покинуть палату, но пациент вдруг схватил его за палец.
- А как? - тихо произнёс он. - Как я вам дам знать? Что готов?
Дмитрий рассмеялся. Вот же! Словил его как!
- А просто приходите ко мне. В любое время. Когда я здесь. Хорошо?
Петраков кивнул и вновь принял позу эмбриона, отвернувшись к серой стенке.
Первая беседа...
- Можно?
Петраков робко заглядывал в дверь кабинета.
Не прошло и двух дней!
- Проходите, Максим Викторович!
Молодой человек протиснулся в кабинет, словно его кто-то не пускал и не открывал дверь.
Осторожными шагами он приблизился к столу доктора и присел на краешек кресла.
Дмитрий открыл карту и начал писать. Боковым зрением он заметил, как Петраков озирается по сторонам, разглядывая обстановку кабинета.
- Доктор... А можно, вы будете называть меня не по имени и отчеству?
Проявление воли - неплохой знак.
- И как вас называть? Максим? Макс?
- Макс, да...
- Отлично, Макс. Как у нас с лечением? Лекарства все принимаете? Медсестру не обижаете? Как аппетит? Жалобы имеются?
Стандартные вопросы словно выпустили из Макса напряжение, владевшее им с момента поступления в стационар.
- Доктор, таблеточки принимаю, аппетит хороший. Еда... Еда вот так себе. Но не буду жаловаться. Доктор, помогите мне, а... Реально - помогите. Я боюсь. Я закрываю глаза и вижу, как убиваю её.
Дмитрий молчал. Он продолжал писать в карте. А их беседа записывалась на диктофон.
- Я всю жизнь хотел, чтобы она меня любила. А она... Доктор! Они меня так и не полюбили...
Из анамнеза пациента:
Родители погибли при пожаре, когда Максиму было четыре года. Его и двухлетнюю сестру Вику спасли. Дом сгорел полностью.
Сестра отца забрала детей. Своих у неё не было, замуж вышла до трагедии.
Супруги удочерили Вику, а брата тётка взяла под опеку.
В семье была чёткая граница - Вика родная дочь, а Максим приёмный, подопечный.
Разница в статусе культивировалась опекуном в течение периода обучения детей в школе,
Привело к возникновению ревности и ненависти со стороны Максима к родной сестре, потому что родственная связь была утрачена в результате отношения опекуна.
В пубертатный период у мальчика обострились воспоминания о первых годах жизни, что привело к регрессивному состоянию в психологическом развитии. Стремление вспомнить и найти себя в прошлой жизни тормозили процессы развития личности и адаптации её в социуме, что привело к стойкому эмоционально-поведенческому расстройству.
В адрес опекуна высказывал угрозы.
Склонен к суициду.
- Я вам всё расскажу. Я жил в аду, доктор. Правда. Но я так боюсь причинить им вред...
- Им - это кому, Макс?
- Матери, сестре... Бати уже нет. Хотя какой он мне батя? Он же меня ненавидел всю жизнь. И попрекал жену, что взяла меня. Пригрела, как он говорил всегда... Бил так... исподтишка. Палкой или ремнём. Когда я не ожидал.
Дмитрий продолжал писать. Он не хотел смотреть в глаза пациента, который начал раскрываться.
А Макс, почувствовав, что здесь его будут слушать столько, сколько потребуется, говорил и говорил...
"Мама для меня была такой силой... Огромной! Я себя помню ровно столько, сколько маму. Она такая тёплая, родная и уютная. У неё мягкий голос. И когда она поёт мне колыбельную, я чувствую, что нахожусь в космосе, вокруг бесконечность и мириады звёзд... А мамин голос словно Солнце - согревает и успокаивает. Вы не знаете такую колыбельную про заинек? Не знаете? Сейчас, напою...
"Баиньки, баиньки, прибегали заиньки,
Сели на скамейке, попросили лейку..."
Не знаете?
А мне мама её пела. И я засыпал, такой... уверенный в том, что проснусь, и всё будет так же прекрасно - мама, заиньки, жизнь.
Потом Вика появилась. Наверно, я её не любил. Потому что мама постоянно таскала её на руках. Нет, она мне пела колыбельную, но я чувствовал, что она торопится спеть и уйти. А я так не привык, понимаете? Она спешила к сестре. Потому что та плакала. И папа ругался, что мне, большому пацану, поют колыбельную.
Я даже начал стесняться. Я же взрослый! А так люблю колыбельные... А мне всего три года было, доктор.
А потом мама перестала петь. Она просто уходила из дома. И Вику с собой забирала. А я плакал. Папа ругался.
В тот вечер мама спела мне про заинек, потом пришла с сестрой и легла на пол. Рядом с моей кроватью. Я ещё подумал - вот здорово! Мама будет спать со мной.
Но Вика плакала, а я просыпался. Мамы не было. Она была на кухне с папой, они громко ругались. Вика сильно плакала, я взял её к себе в кровать, и она перестала. И тогда я уснул.
А проснулся уже в другом месте. Там было страшно. И холодно. Мне тётя в белой одежде сказала, что мы теперь сироты, потому что родители сгорели.
Я сильно плакал, потому что не представлял, как я буду жить без мамы, без её силы и защиты, без её колыбельной.
Только это было началом, доктор... Началом того ада, который я прошёл.
Я думал, что горе вот оно - мама и папа нас оставили, улетели на небеса. Но жизнь оказалась гораздо хуже."
Дмитрий молчал. Он понимал, что Макс ещё не выговорился. Это всего лишь пауза, вызванная его состоянием и слабостью.
- Доктор... Можно я пойду? Мне что-то нехорошо...
Дмитрий нажал кнопку под столом, в дверях сразу же образовался санитар Гоша.
- Вызывали, Дмитрий Олегович?
- Позови Лизавету. Пусть проводит Максима Викторовича... Макса... до палаты. И вот, возьми - это дополнительные назначения. Пусть она сразу укол поставит.
Макс смотрел на него пронзительным взглядом, по-прежнему полным страха и печали.
- Вы отдохните, - сказал Дмитрий, - и мы обязательно продолжим.
Вторая беседа
Макс выглядел спокойным, его речь была плавной, слова он практически не подбирал, словно говорил заранее выученный текст. Но, скорее всего, это был поток душевной боли у человека, обладающего развитой речью.
"Мне было так тяжело после ухода мамы... Я был в больнице - это мне потом сказали, что в больнице. И там была медсестра. Старенькая такая. Она приходила ко мне иногда, гладила по голове и вздыхала. Её все звали Мотей. Она мне сказала, что я никому не нужен. Что мою сестру забрали в семью, а меня не хотят. И Мотя у меня спрашивала, пойду я к ней жить...
Я был готов жить у Моти. Только бы не в больнице. А ещё я очень хотел к маме. Мне казалось, что все кругом меня обманывают! И мама не умерла. Но нам почему-то не дают встретиться.
Я тогда представил себе, что маму похитил Кощей, и я должен её спасти.
Мотя хотела меня забрать, но кто-то ей не разрешил. Она мне об этом сказала. Сидела рядом со мной, пока я ел принесённый ею бутерброд с колбасой, и плакала. Я ел с аппетитом, потому что постоянно был голодный. А она плакала.
А потом меня забрала тётя Лида. Прямо из больницы. Приехала на машине и увезла. Сначала в магазин, мы там купили мне одежду, а потом домой.
Там была Вика. Она ещё не разговаривала, но лезла на руки к Лиде и её мужу. Я его потом называл батей.
Знаете, что самое страшное?
Я помнил Вику как сестру, как мамину дочку. Я сын, она дочь. Мы родные.
Но тётя Лида - она так и просила её называть! - сказала, что Вика её дочь. А я сирота. Я не верил. Это была ложь! Страшная и наглая ложь!
Батя меня сразу невзлюбил. Называл ублюдком. А мне пять лет было-то... Я по маме тосковал. А он заходил в комнату, где я спал, и бил по спине. И при этом шипел, что я тварь и испортил ему жизнь. А я молчал. Потому что понимал уже тогда - мне не поверят. Мотя мне рассказала, что от меня будут пытаться избавиться любыми способами. И я думал, что батя так от меня избавляется.
Вика тётю Лиду звала мамой.
А потом они стали меня стесняться. Всем говорили, что я приёмный. А Вика родная.
А я каждый вечер вспоминал мамину колыбельную и то, как она Вику на руках носила. Вика же моя сестра! Почему тогда я чужой?
В школе я был изгоем. Потому что у меня не было хороших вещей, не было денег на лимонад и конфеты. Сначала меня жалели, а потом стали бить.
А когда в школу пришла Вика, меня стали дразнить и называть Золушкой. У Вики было всё. А у меня ничего.
Батя за тройки лупил. Знаете, мне кажется, он испытывал облегчение от того, что наказывает за плохие оценки. Потому что он готов был наказывать просто так.
А я орал, как резаный. Но никто не защитил.
Меня в пятом классе избили старшеклассники. Так подло... цинично. Подкараулили после занятий. И глумились. Мне жить не хотелось тогда.
Тётя Лида сказала, что если меня школа не устраивает, я могу отправляться в интернат. А батя заявил, что такие слабаки, как я, достойны такого унижения.
Что я им сделал? Почему они меня так ненавидели?!
Я тогда тёте Лиде сказал, что лучше бы она меня оставила в больнице. И знаете, что она сделала?
Написала заявление об отказе от опекунства. В суд!
Мне тогда женщина из опеки сказала, что я могу возразить, и тогда меня не отправят в интернат. И я в суде сказал, что не согласен. И меня оставили в семье опекуна.
Опекуна!
Как же унизительно... Я сам напросился в их семью, заявив в суде свой отказ.
И мне это припоминали всё время.
А сестра... О, она впитала в себя всё, что ей внушали.
Вика заявила, что я ей никто. Что я должен быть благодарен её (ЕЁ!!!) родителям за их благосклонность...
Доктор, а слово благосклонность происходит от склоняться? Они склонились ко мне с добром?
То есть, мою сестру удочерили, а меня благосклонно приняли - это нормально. То, что она не ведает о своих родителях, - это нормально. А я должен быть благодарен.
...Из-за возбудимости пациента сеанс пришлось прервать.
- Макс, вы сейчас успокоитесь, а завтра мы с вами продолжим, хорошо?
Дмитрий нажал тревожную кнопку и уже видел силуэты санитаров за дверью. Поэтому нарочито громко произнёс:
- Вы сейчас пойдёте в палату и полежите, хорошо, Максим?
Пациент встал и послушно направился к выходу.
Беседа третья
В облике Максима уже не было той тревожности и опаски, которые присутствовали в первые встречи.
Он восседал в кресле более уверенно и свободно. И по всему было видно, что очень скоро пациент заговорит о выписке.
"Наверно, мне было сложно понять, почему я не такой. Меня унижали дома. Представляете, я каждый день слышал, что обязан благодарить за то, что могу жить в этой семье.
Но при этом мне ни разу не купили новую вещь. Тётя Лида приносила обноски от детей своих подруг. И я донашивал эти пиджаки, рубашки и даже носки...
(всхлип)
Они даже на первое сентября давали Вике букет, а мне нет! И я прятался за деревьями, пока все вручали цветы учителям.
На выпускной я не пошёл - деньги не сдали, так что меня там не ждали. С Викой отношения испортились. Тётя Лида начала её баловать. И сестра меня стыдилась. У меня не было хорошего телефона, красивой одежды.
Однажды я начал петь колыбельную, которую мама мне пела. Я тогда был один дома.
Мне так больно стало.
Нашёл в интернете эту песню - она старая, оказывается!
Тётя Лида пришла, услышала песню, засмеялась...
Ненавижу её!
Тётку, в смысле...
Я съехал от них. В общежитие. Там спокойно жил. А потом с девушкой познакомился. Она из деревни. Мы общались много. И она рассказывала, как с отчимом жила. Она как я была, понимаете? Но в определённый момент встала на сторону тёти Лиды. Мол, я должен быть благодарен, что меня в интернат не сдали...
Это мой крест? Я должен быть вечно благодарен за то, что надо мной издевались? Да?
Мне уже тридцать три, доктор! Я свободен от них! Но они меня не отпускают... Как только я схожусь с девушкой, рассказываю ей правду о себе, так она занимает позицию моих ... родственников.
У меня нет семьи, нет личной жизни.
Нет смысла в жизни...
Хотя нет! Есть. Ненависть к тётке и к сестре. Они разрушили мою. жизнь.
Но я не могу это изменить!
Я понял, что лишний в этой жизни. Ну, кому я нужен? Зачем жить?"
...Сказать, что случай неординарный, Дмитрий не мог.
Самый что ни на есть ординарный случай!
Медикаментозная терапия и сеансы сделают своё дело.
Но что будет потом?
Сможет ли израненная душа Макса принять действительность?
Ответственность психотерапевта заканчивалась за стенами лечебного учреждения. Но чем-то его это пациент зацепил.
...Летнее утро бодрило и настраивало на рабочий лад.
Дмитрий проглотил обжигающий кофе, заел ломтиком сыра и поспешил на
традиционную пятиминутку к руководству.
- Дмитрий Олегович! Мы Петракова сегодня выписываем. Вы заключение подготовили?
Лиза-Лизавета остановила его на полпути.
- Да, Лизавета, всё готово. Готовьте к выписке.
Не, ну а что его тут держать? Сам всё проанализировал. Сам дал оценку действиям всех участников...
Парень молодчага!
И так уже три месяца сверх положенного тут находится. И оплачивает исправно.
Первый месяц на бюджетном отделении был, а потом перевели Максимку на коммерческое отделение. И вот уже три месяца он тут, как в санатории.
Жить будет!
Эпилог
Елизавета влюбилась в Максима. С первого взгляда.
Это было необычно. Но очень приятно. И томительно.
Парень оказался не столько душевнобольным, сколько душевно искалеченным.
И Лиза со всей своей женской силой взялась за Макса.
Парень уцепился за эту соломинку и выкарабкался из своей депрессии.
На момент выписки из медучреждения отношения молодых людей были столь крепкими, что они сразу отправились в ЗАГС и подали заявление.
Лиза решила уволиться из клиники.
И буквально в последний день работы она увидела, что в стационар экстренно поступила Вика, сестра Макса.
Тот же суицид,
Но девушка решила, что не станет говорить об этом своему жениху.
От греха подальше...