Когда она играла, звучала прекрасная и всепоглощающая музыка, каждой высокой нотой поднимая бледную грудь под белым кружевом плотного платья. Её спокойное лицо не двинуло ни одной мышцей. Это было майское сине-туманное утро. В домике, тихо дышащим зеленой долиной далеко загородом. Туман аккуратно водил серыми пальцами по желтеющему от старости окну, к которому своими цветами, похожими на свечи, склонился каштан, словно пытался хотя бы одним глазком взглянуть на её игру сквозь задёрнутые синие гардины.
А музыка продолжалась, и ничто не могло нарушить эту молитву. Даже Максим, вошедший в комнату — словно по минному полю — ведь грубо окрашенные в оранжевый половицы в этом пыльном домике были очень скрипучими.
Девушка закончила играть: провела украшенным серебряным кольцом пальцем по клавишам — как бы поощряя инструмент; легко, стараясь не хлопнуть, закрыла крышку рояля, положила налитые алым цветом руки на неё. И замерла так. Словно статуя ангела. Максим, пока девушка заканчивала не издал ни единого звука, любуясь на замеревшую в умиротворении фигуру, и похлопал, нечаянно испугав.
— Милая Лилиан, ты прекрасно играла, — Максим прошел от двери к окну, уже не боясь, что скрип прервёт полностью отдавшуюся музыке девушку; резким движением одёрнул гардины, пустив свет в комнату и продолжил, — я хочу тебе кое-что показать. Максим встал на колено перед Лилиан и взял её нежную руку, обхватив её ладонь пальцами, которые были перемотаны бинтами. Пальцы, сломанные ещё неделю назад, не отдавали сильной болью. Девушка вздрогнула — ведь она увидела истощённого человека. С раздутыми синяками под глазами, на исхудавшем теле разноцветная рубашка (она была испачкана краской) напоминала одетый наскоро мешок муки. Лилиан прижала руку к груди, которую даже не могла полностью обхватить, и ещё раз беззвучно вздрогнула, быстро успокоившись — провела пальчиками по запекшейся на бинтах алой полоске. И подняла лазурные глаза, полные жалости.
— Не беспокойся. Это не моя… шучу. Это всего лишь краска.
Максим, неуклюже встав на ноги, продолжая держать руку Лилиан, повёл девушку за собой. Пара вышла на улицу, и в их лица ударил прохладный ветерок, взъерошив чёрные волосы Лилиан.
Максим делал большие, но медленные шаги по шуршащей и мокрой траве, пытаясь не разорвать физическую связь с Лилиан, которая быстро перебирала глянцевыми туфельками по примятой Максимом траве.
Они медленно поднялись на вершину склона в метрах пятидесяти от домика. Вершину склона украшал мольберт, увенчанный холстом.
— Смотри, — Максим сделал жест, указав на полотно, — всю ночь писал. Луна освещала мне холст — дома же совсем нет света. А днём я на работе.
На картине была изображена сцена: тёмное пространство куполом наседало над пятном, которое освещало середину сцены. В ярко-белом свете стояла девушка за микрофоном. Одетая в синее платье до самого пола. Певица склонила черноволосую голову перед зрительным залом, закончив выступление. Алый занавес начал медленно опускаться.
Максим без сил упал на сырую траву. Лилиан кинулась к нему, но истощенный художник быстро поднялся и сел на землю. Девушка села рядом.
Шли минуты, складываясь в часы, пролетал ветер, солнце катилось по небу. А художник и девушка сидели в обнимку. Пока не опустились сумерки. Максим закрыл глаза и медленно лёг на спину. Девушка, одетая в синюю куртку, аккуратно встала, опустила черноволосую голову и тихо заплакала.
— Пора домой, милая Лили.
Художник взял девушку под руку и отвёл обратно домой. Там они уснули, дожидаясь следующего дня.
Когда она пела, звучал прекрасный и всепоглощающий голос, каждой высокой нотой поднимая бледную грудь под белым кружевом плотного платья. Её спокойное лицо не двинуло ни одной мышцей. Это было майское сине-туманное утро. В домике, тихо дышащим зеленой долиной далеко загородом. Туман аккуратно водил серыми пальцами по желтеющему от старости окну, к которому своими цветами, похожими на свечи, склонился каштан, словно пытался хотя бы одним глазком взглянуть на её пение сквозь задёрнутые синие гардины.
Пение продолжалось, и ничто не могло нарушить эту молитву. Особенно Максим, стоящий за дверью с перемотанным бинтами горлом, не способный издать ни единого звука, а только вздрагивать и поднимать уставшие глаза, полные жалости.
А холст, нарисованный художником, был повешен рядом с другим полотном, на котором изображена девушка с ангельским станом, играющей на огромном синем рояле.
