Одноклассница

Фото: из интернет-ресурса

Страшная любовь

Так получилась, что живу я в том же районе, где жила в дет­стве, ходила в школу, в детский сад и даже когда ещё совсем не ходила. Практически в том же доме - через дом. А дома - один в один или, как это правильно называется, - серия. И если пе­реехать из дома в дом, то сов­сем незаметно - плюс-минус комната.

И вид из окна - детская площадка. Раньше - простенькая: квадрат песочницы под грибком, качельки, где всег­да очередь, деревянная, с заноза­ми, горка, аскетичный турник, а теперь - эдакий чудо-терем с колбасами горок, арочными входа­ми-выходами, лабиринтами-бродилками и вечными стражами, выгуливающими деток.

Вот нас тогда никто не выгу­ливал, а мы своих выгуливали, и сейчас выгуливают.

Правда, хотят бросить, ведь их же никто не выгуливал, но не получается - нравственная мода. И на собачек мода. У нас, напри­мер, на первом месте были пуде­ли, немецкие овчарки, боксёры, фокстерьеры и какие-то особен­ные долгоживущие болонки. Лич­но я знала пару таких болонок, которые пережили своих бабуль и перешли к соседям.

Бездомные собаки тоже встречались. Появлялись непо­нятно откуда. Побегают, пови­ляют, выпросят кусок - и нет их. Мы радовались бездомным, осо­бенно щенкам, таскали их по квартирам, они сильно гадили с перепугу, а мы мужественно уби­рали за ними. Потом кто-нибудь из родителей пристраивал щен­ка, потому как себе нельзя оста­вить: щенок подозрительно круп­ный, значит, вымахает, и куда его такого в квартире.

Кошки тоже были. Улич­ные - простые, а из домашних пород мы знали сибирских - пу­шистых, и любой пушистый был для нас сибирским, и сиамских - голубоглазых и злых.

И одна злая сиамка сбежала из квартиры и сидела в подъезде между вторым и третьим этажа­ми, а мы с Поляковой поднима­лись без лифта и без родителей. Эта злая сиамка смотрела на нас в упор, как будто хотела убить или, на крайний случай, захва­тить наши души.

Мы постояли перед ней, а потом, не сговариваясь, побежа­ли вниз, на первый.
Уже тогда мы с Поляковой понимали друг друга без слов: через глаза или через руки, когда держались и ладошки одновре­менно становились влажными.

На первом мы вызвали лифт. Нам не разрешалось ез­дить одним в лифте, и в тот день мы нарушили сразу два запрета: не ездить одним и не прыгать в лифте.

Мы знали, что в лифте нель­зя прыгать, потому что он застря­нет, и точно знали, что родители нам не позволят проверить этот запрет, и поняли друг друга по глазам, что другого раза не бу­дет.

Лифт остановился, и раз­ные жильцы кричали: «Кто за­стрял?» Вызвали мастера, и был скандал: почему такие лёгкие де­ти одни едут в лифте. А мы рас­сказали про кошку и что она тоже одна.

Кошка оказалась с девятого этажа, и её тоже ругали дома.
Но одного маленького ко­тёнка мы не пощадили. Я сейчас пишу «не пощадили», потому что знаю - никто не поверит, как мы любили его в тот момент.

Котёнка мы заметили в кус­тах у детской площадки, взяли его и тискали весь день. А потом надо было идти домой, и мы за­шли в подъезд. Мы знали, что ко­тёнка нам домой нельзя. И мы стояли у мусоропровода и про­щались с ним навсегда. А потом открыли ковш и быстро закрыли. Ни грохота, ни «мяу» мы не услы­шали.

Что мы тогда чувствовали? Кажется, то, что он навсегда остался с нами. И с этой собст­венностью мы добежали до поля- ковской квартиры. Её мать от­крыла нам, и дальше терпеть мы не смогли и стали просить в два голоса, чтобы спасла.

Всё обошлось: нашли двор­ничиху, открыли мусорку - жи­вой, не повреждённый.

С тех пор я не мечтала завести котёнка, а тем более по­любить его.

фото: из интернет-ресурса

Невидимое зрение

Потом Поляковой купили модного пуделя, который вполне заменял нам любых других до­машних животных. Назвали его Тим, это имя было тогда модным.

Надо сказать, что заменял он нам не только животных, но и предполагаемого сына, хотя мы мечтали о дочерях, и мы стали учить его первому слову - «ма­ма». Встав на диван, мы держали угощение в поднятых руках и не­прерывно повторяли: «мама». Тим жутко нервничал, поскули­вал, подлаивал и через пару не­дель всё-таки заговорил: «Мау- ма». Это был крик отчаянья, пёс практически рыдал, но долгож­данное «мама» звучало.

Вскоре он так стал обра­щаться к холодильнику, когда за­ходил на кухню, или к сумке поля- ковской матери с колбасой или сосисками. Колбаса тогда имела характерный колбасный запах, и на улице многие собаки бросали своих хозяев и шли за чужой кол­басной сумкой. Поляковская мать принимала Тимино «мама» на свой счёт, становилась гордой и хлебосольной, а Тим получал угощение. А мы видели, что взрослые далеко не всё пони­мают в жизни, но хотят, чтобы их уважали собаки и дети.

Потом мы научили Тима приносить разные предметы: традиционные тапочки, газету, хохломской черпак и обыкновен­ный веник.

Сначала он это всё таскал по очереди из разных мест, а когда привык к предметам, мы стали складывать их в ряд, а Тим выбирал и приносил нам за уго­щение. Черпак приходилось от­нимать, а потом он догрыз его окончательно.

Нашим учением с удоволь­ствием пользовались поляковские мать (веник, тапочки) и отец, Всеволод Вячеславович (тапоч­ки, газета). Всеволод Вячеславо­вич ещё периодически просил очки и даже клал их на пол, но Тим не реагировал, хотя навер­няка давным-давно выучил «оч­ки». И мы радовались, что Тим не подчиняется взрослым.

Нам он тоже не подчинялся, а просто понимал нас и дружил, потому что дружить ему толком не с кем было, и на улице некото­рые собаки его обижали и драз­нили своим дерзким лаем. Мы с Поляковой тоже дружили и, как уже было сказано, понимали друг друга с помощью слов, глаз и рук. А иногда даже не замечали раз­ницы между звучащим словом и мыслью в голове. Или даже не в голове, а в каком-то особенном дыхании, благодаря которому те­бя понимают собака или чело­век - невидимым чувством, ню­хом или зрением. И тогда получается интересная игра. Например, в карты.

У нас были игральные карты. Только мы не играли в «дурака», а выбирали себе дам, какими хоте­ли стать. Ещё нам нравились мо­лодые валеты и пустые тузы, обо­значающие дом. Мы слышали про «казённый дом» - пиковый туз, и думали, что все тузы - дома.

Мы прикладывали к ним ла­дошки и с помощью невидимого зрения чувствовали их пустоту. И без помощи глаз, но с помощью невидимого зрения мы научились отделять тузы от колоды.

А ещё мы делали так: Поля­кова (или я) сидела с картами за столом, а я (или Полякова) вста­вала сзади так, что были видны карты, и дышала ей в затылок. Она понимала меня и с помощью невидимого зрения разбирала карты по мастям.

Тим тоже вскоре стал пони­мать наше масленое дыхание и приносил нужные черпаки без слов команды.
Когда же Полякова упала с турника во время детсадовской прогулки (мы ходили в одну груп­пу), то воспитательница ничего не поняла. И я помогала Поляко­вой снять куртку и ботиночки в раздевалке, а потом вымыть руки и пообедать.

В тот день ещё приехала по- ляковская бабушка, которая тоже ничего не заметила. Она просто забрала нас после обеда и оста­вила во дворе на детской пло­щадке одних гулять.

Где поликлиника, мы знали и ходили туда сто раз с мамами. И кабинет нашего врача знали. Но врач не поверила своим гла­зам и отправила нас на рентген. А рентген всё понял: перелом ключицы. Тогда врач зафиксировала Поляковой руку, а мед­сестра отвела нас домой к Поляковой.

Потом был большой скан­дал. «Вы всё поняли?!» - кричала поляковская мать. Мы говорили «да», потому как поняли, что на­ше невидимое зрение похоже не только на собачий нюх, но и на рентген.

Первое

Некоторые взрослые тоже обладали собачим нюхом на про­дукты и варили одинаковые супы.
Подо мной жила Белоусова, и супы у нас в выходной день сов­падали. И кто из матерей видел через пол-потолок - неизвестно. Вечером на прогулке мы сверяли супы, и всё точно: до фасолины, вермишелины или чёрного переч­ного шарика из баночки лосося.

Мы традиционно плохо ели. И не могли понять, почему надо есть суп. И за что ему такой по­чёт: первое - первое место, зо­лотая медаль. Ведь третье на­много вкуснее, и считать надо с него, с компота из сухофруктов. Ведь в чашку может попасть чер­нослив! И целый, не разделён­ный на половинки абрикос! Со­бытие! Удача! Победа, к которой добрались через ненавистное первое и терпимое второе.

Дома я ела суп, потому что мне разрешалось запивать его водой, а по-другому - никак. А в детском саду во время обеда мы долго мутили суп ложкой, ото­гнав гущу, набирали бульон и процеживали его сквозь сжатые губы, чтобы совсем чуточку. Суп нам казался бесконечным мо­рем, и, устав от этого долгого бесцельного плавания, мы начи­нали выть: «Тётя Оля, я больше ни-и-ха-а-чу-у-у!»

Тётя Оля была доброй ня­нечкой, у которой разрывалось сердце от детского воя, и рано или поздно она забирала наши необмельчавшие супы и стави­ла второе. Второе некоторое время выдерживалось на столе: размазывалось по тарелке - пюре, или разбрасывалось по тарелке - гречка, или расплю­щивалось - котлета, чтобы вид­но было - отъедено.

На тихий час мы тайком бра­ли с собой чёрный хлеб. И не дай бог, заметят, будет позор, и хлеб конфискуют. Хлеб мы брали не из- за голода, а чтобы было нескучно не спать. Мы никогда не спали в тихий час.

Мы - это те, кому было о чём подумать во время тихого часа, те, кто, пялясь в белый потолок, был способен разглядеть в новой невидимой трещинке жар-птицу.

Когда детский сад закон­чился и мы пошли в школу, у нас появилась возможность сравни­вать супы каждый день. И они совпадали, особенно у нас с Бе­лоусовой. А Таня Лагутина рас­сказывала нам про какой-то особенный сырный суп, который готовили только у неё дома.

А ещё у всех дома стояли на полках толстые тома Дюма, и я думала, что сырный суп - это ста­ринный французский суп, кото­рым питались красивые смелые мушкетёры у своих любовниц в гостях.

Как-то раз я пришла в гости к Тане. Мы стали играть в её ком­нате в больницу, а потом захоте­ли воды и пришли на кухню. Её мать с отцом сидели за столом и хлебали желтоватую жидкость, тот самый сырный суп, из одной тарелки.
— Почему они едят из одной тарелки? - спросила я Таню, ког­да мы вернулись в комнату.
— Они сегодня помирились, - объяснила мне Таня.
И мне стало ясно, почему суп - первое.

Заблудились

К восьми годам нам с Поля­ковой всё порядком надоело. Многое вошло в привычку, и мы научились делать так, чтобы от нас все отстали. Например, учились на «отлично», чтобы от нас отста­ли. Конечно, придраться к отлич­нику сложнее, чем к троечнику. Ну, подумаешь, забыли надеть октяб- рятские звездочки, а на лбу де­душки Ленина написали «Кузя», - мелочь, ведь главное - учёба.

Нам даже иногда хотелось, чтобы нас поругали, и мы специ­ально выдумывали безобразия. Вот, например, поляковскую мать мы провоцировали беспо­рядком в поляковской комнате. И она писала Поляковой угрожаю­щие записки. Она и мужу, Всево­лоду Вячеславовичу, писала, так и обращалась к нему: «Всеволод Вячеславович!» Она вообще лю­била литературу и знала наизусть чуть ли не все пословицы и поговорки русского народа из тол­стой книжки.

Мы иногда листали эту книжку и назидательным тоном зачитывали пословицы вслух, об­ращаясь к поляковскому псу. Тим лаял, как будто повторял, и лай его казался нам героическим и амбициозным, как сами послови­цы и поговорки, напоминающие нам речовки и девизы октябрятских и пионерских отрядов.

Вот, например, такая посло­вица - отличный девиз для любо­го человеческого отряда: «Чем одному тропу пробивать, лучше с другими вместе заблудиться». Но у поляковской матери люби­мые пословицы были про труд и про поляковскую лень или про лень Всеволода Вячеславовича. И записка к Поляковой всегда на­чиналось одинаково: «Наталья! Ты - ленивая свинья!» Дальше шёл перечень, чего не так раз­бросано, рассыпано, открыто и закрыто не на том месте. А закан­чивалась записка простой роди­тельской угрозой: «Если не убе­рёшь, выселю в коридор!»

И нам было интересно, с ка­кими именно вещами выселит. В кино мы видели, как женщины выселяют своих неверных мужей с чемоданом, из которого торчат куски галстуков, подтяжек и рука­вов. А моя мать сама доброволь­но выселялась ко мне в комнату, прихватив с собой раскладушку.

А в один осенний день мы пошли на улицу, чтобы попробо­вать заблудиться. И, может быть, мы вспомнили пословицу, но что- то перепутали в ней, куда и с кем идти, и решили не ходить вместе со всеми по тропе, а заблудиться одним.

Метро в нашем районе тог­да ещё не было, но все точно зна­ли, что будет, и где-то уже со­всем близко роют, и моя мать по­казывала мне, где будут входы в метро. Она работала в проектном институте, и ей был известен ка­кой-то тайный план, рассчитан­ный на пятьдесят или сто лет впе­рёд. Ведь люди тогда не боялись строить планы. И даже как-то безнравственно было не иметь плана, хотя бы надень. И в канце­лярских отделах продавались «Расписания уроков» и «Режимы дня». В них надо было вписывать уроки или режим, вешать на стенку над письменным столом или класть под стекло.

И у нас с Поляковой появил­ся план действий для того, чтобы заблудиться. Включал он в себя поездку на автобусе, пересадку на трамвай, а дальше, если полу­чится, на троллейбус (мы знали, что где-то недалеко от нас ходит троллейбус).

А ещё надо было перестать узнавать знакомые места, не счи­тать остановки, не запоминать их названия и почаще пересажи­ваться, пересаживаться из авто­буса в автобус, из трамвая в троллейбус, и чтобы всё в разные стороны, и говорить, говорить. О небесных планетах, о пламенных журавлях, о щекотных рыбах, о преданном царевиче-стрельце, другими словами, находиться в обычном для нас с Поляковой со­стоянии.

Уже после второй пересад­ки мы чувствовали себя как будто в другом городе, где нет знако­мых детей, которые визжат и тол­каются, и взрослых, которые предупреждают и заставляют.

И вот троллейбус выпускает паруса из «рогов», отрывается от шоссе и летит - корабль, и мы, два мышонка, с ним в одном по­токе, в одном дыхании. И небо дышит белыми облаками, а вни­зу - жёлтая осенняя перина, и то­же дышит. И троллейбус-корабль прыгает на её тёплый живот - и по волнам.

Мы на волнах! Мы заблуди­лись!
Но через какое-то время на какой-то остановке мы возвра­щаемся, чтобы доживать свой мир. И мы знаем, что делать дальше: выходим из троллейбуса на землю, и телефонная будка ждёт нас. Мы перебегаем к ней через дорогу, а за нами дождь, ливень, град.

Две копейки. Звоним до­мой: «Мы заблудились, улица та­кая-то, остановка сякая-то». Воз­вращаемся домой все мокрые. В ванну, потом обедать и сидеть дома, как будто ничего не случи­лось.

С тех пор я мечтаю заблу­диться, но каждый раз нахожу до­рогу назад.

фото: из интернет-ресурса

Белодомцы

Жили мы в кооперативной серой девятиэтажке, они ещё три серые подряд стоят. И названия кооперативов жаркие, курорт­ные, потому как на юге Москвы: «Сочи», «Керчь», «Ялта». А пер­пендикулярно им - государственный белый.

Мы его так и называли - «белый дом», и никаких ассоциа­ций с американским Белым до­мом, а тем более с московским, у нас не было. А вот наши знако­мые дети или троюродные братья из других районов, когда слышали от нас про белый дом, то представляли американский, тем самым пробуждая в нас раз­личные творческие видения. Да и разве скажешь, что это обыкно­венный жилой дом, когда слуша­тель уже смотрит на тебя голод­ными глазами и готов поверить в любой «бант на звезде».

И мы начинали выдумывать разные барокко из слоновой кости, семиглавых драконов, чугун­ные ворота с золотыми птицами и прозрачным виноградом, ра­дужные беседки, укладывали старинных львов-сфинксов с облупленными носами, включали игривые фонтаны для уснувших каменных дельфинят.

И кто-то говорил, что мы врём, но всё было так красиво расставлено, и стройные коро­левские пудели гуляли на лужай­ке, и дивные тропические розы зевали на клумбах. И нам было всё равно, что подумают, ведь мы нисколечко не врали, а точно знали, о чём говорим, потому что видели всё своими глазами. Только смотрели мы не вперёд, на улицу, а назад, в себя. А на вопрос, кто же всё-таки живёт в белом доме, мы заученно отвечали: «Бывшие крепостные крестьяне».

На самом деле в белом до­ме жили люди из деревни, кото­рая согласно плану преврати­лась в район-новостройку. И жи­тели этой деревни со всем сво­им скарбом переехали в белый дом. А последнюю оставшуюся живность - кур, петухов, индо­уток и кроликов - белодомцы по­селили в голубятню, которую справедливые строители не по­смели разрушить.

А нас называли кооператив­щиками. И первый раз я это услышала от крепкой морщинис­той бабуси в тугом платке цвета морской волны. Мы тогда при­шли покататься на новой кару­сельке, которую недавно поста­вили напротив белого дома. И желающих покататься было мно­го, и не всем хватало местечек- сидений, но мы с Поляковой уже заняли и кружились, а кто-то бе­гал и раскручивал. А эта бабуся уцепилась за моё сиденье, оста­новила карусель и сказала: «Сле­зайте, кооперативщики, у вас своя площадка есть! А эту кару­сель нам государство дало». И дети стали нас пихать и согнали с карусельки. Но мы не ушли на свою площадку и остались смот­реть, как они катаются. И с нами стояли другие кооперативщики, и кто-то из них не выдержал и крикнул: «Белодомцы - дураки!»

Тогда я узнала, что они - бе­лодомцы, и белодомцы стали на­ступать на нас. А самый сильный белодомец сказал: «Уходите с нашей земли, кооперативщики». И я вспомнила про индейцев и про негров, которых подчинили белые.

И когда мы пытались раз­глядеть своими глазами (по принципу «назад в себя») обста­новку в квартирах жителей бело­го дома, то натыкались на само­дельные печи, глиняные горшки с деревянными ложками и рыболовные сети с вёслами. И вот ког­да белодомцы стали наступать, я подумала, что, возможно, у них сохранились вилы, и они могут сбегать за ними домой, и пойдут на нас с вилами, и мы с Поляко­вой побежали на свою площадку.

Тем более мы точно знали, что земля общая, только дома на ней разного цвета и разной высо­ты стоят, и бабуси живут в каж­дом доме. Только в нашем доме не было бабусь в тугих платках, кроме одной бабы Паши, зато были бабуси с фиолетовыми прическами, ярко-красными по­мадами и блестящими брошами, и ругали они своих внуков за то, что те не любят театр.

А у карусельки скоро все си­денья искорёжили, а потом ка­кой-то силач завязал её бантом, и государство забрало её обратно, на металлолом. А наша пло­щадка почти не ломалась. Её ро­дители наши построили и ухаживали за ней на субботниках. И бе­лодомцы всегда приходили к нам.

Некоторые белодомцы учи­лись с нами в одном классе, на­пример Ольга Куницына, благо­даря которой мы с Поляковой смогли проникнуть вовнутрь бе­лого дома и убедиться в отсут­ствии мотыг, коромысел и ухватов, включая вилы.

Последние два класса Куни­цына сидела со мной за одной партой. И все два года она мечта­ла выйти замуж за иностранца. И действительно сразу после шко­лы вышла за югослава и уехала с ним в Югославию. А когда нача­лась вся эта заваруха на Балка­нах, Куницына вернулась обрат­но в свой белый дом.

С географией, как, впрочем, и с математикой, у Куницыной в школе плоховато было, и, как са­ма она выразилась, просчита­лась она с югославом. Думала, что в Югославии все югославы, а там и сербы, и хорваты, и какие- то древние македонцы. А муж её вообще черногорцем оказался, то есть полной противополож­ностью белодомицы Куницыной.

Сейчас про белодомцев и кооперативщиков никто и не вспоминает. После приватиза­ции они вообще стали одинако­выми собственниками жилья.

Только детской площадки около белого дома так и нет, зато есть одна маленькая самостоятельно гуляющая собачка.

И голубятня стоит до сих пор, присматривает за ней один из белодомцев. А рядом по­строили высокий дом из красно­го кирпича (так называемая точечная застройка), и я пытаюсь проникнуть вовнутрь этого крас­ного дома, используя всё тот же принцип «назад в себя».

Я никогда не умру

Иногда с Поляковой мы мечтали умереть, чтобы попро­бовать лежать мёртвыми и тихи­ми, чтобы ничего не хотелось, и ничего не обижало, и никто не ру­гал, и чтобы не просить проще­ния, когда не понимаешь за что.

И самая приятная смерть нам виделась в зимнем мороз­ном лесу, под самой красивой пушистой елкой, в самом удоб­ном мягком сугробе. Мы тогда уже знали, что человек может за­снуть на морозе и к нему во сне придёт счастливая лёгкая смерть. И все наши бабушки хо­тели умереть во сне, чтобы не му­читься и не мучить дочерей, кото­рые за ними станут ухаживать. И бабушки говорили, что такая смерть приходит к лёгким людям, которые живут легко и уми­рают легко. И мы думали, что, по­ка мы маленькие, а значит, лёг­кие люди, у нас получится уме­реть в лесу.

Но Прасковья Степановна, или баба Паша, как все её звали, была тяжёлой, неподвижной ба­бушкой. Баба Паша всегда охра­няла наш подъезд. Она и умерла на лавочке, и все говорили, что у неё лёгкая смерть.

Её вынесли в открытом гро­бу к подъезду, и все прощались, и завалили бабу Пашу цветами. А я смотрела сверху, с третьего этажа, и тоже прощалась. На подоконнике у нас росли фиалки в горшках, и я откопала одну фи­алку и бросила бабе Паше. Но по­лучилось плохо: все посмотрели вверх, а я спряталась. Мама потом говорила, что так никто не прощается и это - неуважение к покойному. Но я тайно радова­лась за бабу Пашу, потому что сбылась её мечта о лёгкой смер­ти и не пришлось ей таскаться по врачам с анализами или лежать парализованной, чего она сильно опасалась.

А потом умерла племянница нашей соседки, тёти Тамары. Её звали Олеська. У тёти Тамары не было детей, и на все каникулы, а иногда и на выходные, Олеську привозили к тёте Тамаре.

И тогда тётя Тамара пускала нас с Поляковой к себе на целый день. Мы играли втроём и при­творялись семьёй. Олеська при­творялась отцом, потому что бы­ла старше нас на год, а мы с По­ляковой по очереди - матерью и дочерью. И мы знали, что Олесь­ка умеет исполнять «Полонез» Огиньского для гостей, хотя ни­когда не слышали.

Олеська умерла перед са­мым Новым годом, когда невоз­можно умереть ребёнку, потому что ёлка, подарки и каникулы. Мне не сказали, но я всё слыша­ла. И про двустороннее воспале­ние лёгких, и что вовремя не определили, и три «скорые», и все подробности, как задыхалась и говорила «я не хочу умирать, мамочка», и засохшая кожица в уголках губ, и какая в гробу лежа­ла живая и розовенькая. И я по­думала, что Олеська умерла тя­жёлой смертью, потому что пере­пугалась и не соглашалась умереть легко.

А потом моя мама рыдала, а я подошла к ней и сказала, что я никогда не умру, и она перестала рыдать.
Когда мы учились в девятом классе, от рака умерла мама у Та­ни Лагутиной. И кто-то сказал, что нам, одноклассницам-подру­гам, надо идти на поминки.

Мы пришли позже, когда все родственники разошлись, сели за стол, но не могли ни есть, ни разговаривать. И тогда Таня сказала: «Не бойтесь, я осталась такой же, как раньше». И мы ста­ли есть и разговаривать. И Таня сказала, что можно смеяться и даже петь. И мы запели что-то из «Машины времени».

А когда я вернулась домой, то стала рыдать, и мама подошла и сказала: «Не плачь, я никогда не умру». И я ей тогда поверила.

Послесловие

После школы мы с Поляко­вой поступили в разные институ­ты. Она - вообще на вечернее, работать пошла. И общаться мы стали реже. Сначала я не поняла этого «реже», то есть не замети­ла: лето всё в экзаменах, потом осень - новые институтские зна­комые, зима - первая сессия...

Очухалась я только в февра­ле. И думаю: а с Поляковой-то мы сто лет ничего вместе не совер­шали. Стала вспоминать, что же такое последнее мы совершили. И вспомнила! Когда шли после выпускного, пописали вместе в кустах. Вот и всё.

И кто-то скажет, что вот так кончается детство. А я добавлю: которое никогда не кончается. Может быть, его просто становит­ся меньше. И если ты думаешь, что всё позади, и тем более дет­ство, и давно уже нет отца, а мама совсем старенькая, то ты, воз­можно, просто устал. Отдохни и подумай о том, что ничего не кон­чается, а просто не возвращает­ся, потому что и так всегда с то­бой, а ты привык и не замечаешь.

Как мы с Поляковой иногда не замечаем друг друга на улице: то сапог расстегнётся, то птичка интересная пролетит. И с каж­дым годом всё больше и больше становится этих неисправных молний и сказоч­ных птичек.

«Привет! - мысленно обращаюсь к Поляковой, - Я всегда с тобой!» И в ответ слышу: «Привет! Я тоже всегда с тобой!»