Уже который год получаю по электронной почте назойливые рекламные письма с предложением выбрать даму сердца на сайте знакомств: «Тебе интересна Наталья 62?», «Тебе интересна Галина 54?», «Тебе интересна Раиса 46?» И так без конца и края. Да ещё и кокетливые фотографии. На одной претендентка на любовь прикрывает лицо шарфиком, на другой - ладошкой, на третьей вообще показывает голую спину. Мол, люби меня сзади, пока я не привыкну. Мне всех жалко, чувствую какую-то вину перед ними, но что поделаешь? У самого «Валентина Ивановна 75», куча внуков, и после Нового года будем отмечать золотую свадьбу. К тому же поженились на Колыме, а там не только за шаг влево, но и за прыжок вверх стреляли без предупреждения. Так что, девушки, извините!
Но то, что вы, дорогие мои заочницы, можете быть верными и любить, как никакая другая, готов подтвердить всему миру. Не все знают, что задолго до появления интернета в лагере строго режима, который рядом с нашим посёлком, тоже гуляли подобные предложения руки и сердца. Мужику ещё сидеть и сидеть, а уже в маляве, припрятанной в укромном месте, адреса и «Натальи 62», и «Галины 54», и «Раисы 46». Конечно, без кокетливых фотографий, но с готовым жильём и мешком картошки в подполе.
Само собой, хватало и надувательств. Сегодня по телевизору показывали, как в столичном супермаркете за три свёклы с мужика взяли 440 рублей. Жена усомнилась, побежала в магазин, а эта свёкла оформлена колбасой. Так и здесь: сидит мужик за пьяную поножовщину, а даме сердца сочиняет, что тянет срок «за политику», она тоже, в свою очередь, вклеивает ему что-нибудь из жизни барона Мюнхгаузена.
Чаще всего лукавят с возрастом. Он старается годы прибавить, она - убавить. Вот для совместной жизни и сходятся, а потом выясняют кулаками. Но, бывает, и не выясняют. У нас в старательской артели была такая пара по кличке «Пятьдесят четыре - двадцать семь». Все у них делилось на два: он отсидел два срока, она - четыре, его вес - 52 килограмма, её - 106, ему 27 лет, ей - 54. Гармонию нарушало лишь то, что у него с глазами всё в порядке, а у неё только один!.. Соответственно и погоня- лово. Нет, в глаза мы называли их Коля и Катя, а в отсутствие: его - Чирок, её - Фельдмаршал. В смысле Кутузов. Говорят, комплекция у полководца, как и у Кати, была не из хилых, да и с глазом одинаковая проблема.
Вообще-то жена в старательской артели - нонсенс. К примеру, в колонию строгого режима, где сидят отпетые уголовники, жёны приезжают почти каждый день. Но вот в профилакторий для алкоголиков, психушку и старательскую артель - ни в коем случае! В первые - стыдно, в третью - без специального допуска нельзя. Золото! Да и далековато. От нас до трассы больше тридцати километров, и всё по отработанным полигонам. То ямы, то канавы.
А Катя добралась! К тому же не с пустыми руками, а с огромной сумкой. Говорит, завтра суббота, даже в тюрьме устраивают баню и меняют бельё, а у нас немыто-нестирано. Да и мужика нужно угостить по-домашнему.
Так вот, пришла, втиснулась вместе с сумкой к Чирку в бульдозер, да три дня и не вылезала. Он снимает торфа, толкает золотоносный песок, убирает «хвосты», а она рядом. Бдит. На четвёртый день покатили к отработанным полигонам и к вечеру притащили оттуда вагончик. Как она его надыбала, неизвестно, мы проезжали мимо сто раз, ничего такого не видели, а она - сразу. Потом Чирок хвастался, что его хозяйка была на зоне смотрящей, могла найти любую нычку. А вагончик - это вам не заначенные между брёвен нож или заточка. Стоял себе за терриконами из отмытых песков, если со стороны тайги - весь на виду...
В нашей артели из двадцати четырёх старателей одиннадцать с высшим образованием и семнадцать сидело в лагерях. У некоторых за плечами по три-четыре ходки, а это уже, считай, юридическая академия. Ещё были два бывших лагерных охранника и милиционер по кличке Гусман. Охранникам среди нас ничего, а вот Гусману неуютно. Отличие между людьми, которые живут в посёлке или городе, от тех, которые в старательских артелях, - в том, что в артели все работают в общий котёл, за работу получают не зарплату, а трудодни. Всё поровну. Поэтому и не боятся говорить друг другу всё, что приходит в голову. А Гусман-то в майорском звании, до прихода на золотодобычу мог любого свернуть в трубочку и даже посадить. Теперь же на него смотрят не как на представителя власти, а просто как на неважного бульдозериста. То забудет вовремя залить горючее, то от обильной смазки запищат катки, а то вообще потеряет гусеницу. Его даже пытались выгнать, но контора не позволила. Во-первых, член партии, во-вторых, лишний милиционер среди золотодобытчиков никогда не лишний. Вот артель с ним и мучилась.
Катя внашей компании - словно дома. После того как мы высказали восторги по поводу найденного ею вагончика, направилась к поварихе, поймала, словно нагадившего котёнка, за шиворот и выдала:
- Ты, облезлая прош...ка, с какого такого перепугу своей ха- ваниной чуть не угробила мне самца? За три дня всего один раз на мужицкую обязанность и сподобился. У него же язва, а ты одну кислятину суёшь. Ещё раз сваришь такую похлёбку - в ней и утоплю!
Повариха в слёзы и бегом к председателю артели, вдвоём с которым занимала целый вагончик и развлекалась любовью. Председатель петухом набросился на Катю и принялся пугать статьёй за появление на золотом полигоне, но та сразу поставила его на место. Заявила, что хорошо знает председательскую жену, лишь вернётся в поселок, сразу расскажет, какой жеребят- ник устроил с «этой шалавой». А будет мало - заявит участковому, что видела, как наш начальник распивал коньяк с ингушами.
Ингуши - это серьёзно. У нас на Колыме имеется клан «Ингушзолото», который славен любовью к драгметаллу. Потом я узнал, что своё «Ингушзолото» имеется и в Якутии, и на Амуре. Скажем, «Татарзолота» или там «Хохолзолота» нет нигде, хотя в старательских артелях всяких национальностей хватает, но ингушам здесь словно намазано мёдом. К каждому промывочному сезону их съезжается втрое, а то и вчетверо. Неудивительно, что при приёме в старательскую артель вместе с заявлением от меня потребовали и подписку, что буду доносить на всех, кто покусится на золото. Иначе бы меня просто не приняли. Дали подписку и остальные старатели.
Понятно, что обещание, данное Катей в присутствии целого коллектива стукачей, для председателя артели - словно серпом по известному месту. Он сбежал к маркшейдеру, там переночевал, и на рассвете увёз повариху в посёлок.
Маркшейдер - это специалист, который положен каждой артели по штату, чтобы подсказывать, где мыть золото. Но, если честно, он нам без надобности, мы больше полагаемся на старого уголовника Ваську Цыгана, который полировал здесь нары ещё в тридцать седьмом году. Он-то и показывал, где золото отмыли до самой скалы, а где просто сактировали - то есть составили акт, что золота больше нет. Зэки-то были обуты в ватные бурки, которые быстро намокали, отчего осуждённые часто болели и даже умирали. Вот самые отчаянные приставили кирку ко лбу тогдашнего маркшейдера, наказав сактировать сочащиеся ледяной водой золотоносные участки. Теперь мы эти «карманы» ищем и отмываем.
Васька Цыган вместе с нами не работает, а только показывает и рассказывает. За это каждый день мы пишем ему трудодень, словно настоящему старателю. Из всех его историй меня больше всего удивило, что до войны здесь стояло шестнадцать бараков. В пятнадцати жили одни уголовники, половину шестнадцатого занимали сидящие по 58-й статье (политические), да ещё половину использовала лагерная администрация. Жаль, что этого не слышали те, кто рассказывает по телевизору, что на Колыме сидели одни политзаключённые.
Нашему маркшейдеру кирку ко лбу прикладывать необязательно. Достаточно вручить пять бутылок портвейна - сактирует хоть родную маму. Получив портвейн, маркшейдер укладывается вместе с добычей на кровать, накрывается с головой одеялом и затихает на целые сутки. Мы можем буквально над его головой разговаривать, спорить, ремонтировать какую-то железяку - никакой реакции. Лишь через час-полтора из-под одеяла высунется рука, поставит на пол пустую бутылку и исчезнет. Когда таких бутылок выстроится ровно пять, маркшейдер, по-видимому, засыпает и на второй день прямо с кровати молодцом топает в столовую. Улыбчивый и доброжелательный, без всяких признаков вчерашнего запоя. Мужики даже проверяли его штаны. Но нет. Сухие!
Ещё у нас имеется латыш Беня, который может работать кузнецом, сварщиком, бульдозеристом и даже часовым мастером. Один раз в месяц Беня посещает ресторан в районном центре, там заказывает коньяк, выпивает и складывает ноги на стол. Его забирают в милицию, дают десять суток, а меня отправляют его выручать. Начальник милиции как-то приезжал к нам в артель, я сопровождал его во время охоты на диких оленей. Само собой, подружились, теперь использую в личных целях...
Мы надеялись, что Катя после изгнания поварихи примется готовить обеды, но не тут-то было. Кто это видел, чтобы смотрящая из любви к ближним подалась в шестёрки? Она поила-кормила только своего самца, а мы держались на консервах и индийском чае. Наконец возвратился председатель артели и привёз нового повара - усатого дородного мужика, с которым мог жить в одном вагончике без всяких подозрений. Ни Чирка, ни его пассию председатель не замечал в упор, да, по всему видать, их это не очень и волновало. Катаются себе на бульдозере да обживают притащенный с дальнего полигона вагончик.
Потом задождило, и Катя нашла себе новое занятие. Не все знают, что оказавшийся в луже золотой самородок с восходом и закатом солнца горит так ярко, что позавидует иная звезда. У Кати отыскивать такие самородки на отработанном полигоне - настоящий талант. Как дождик, так граммов тридцать, а то и все пятьдесят набирает. Однажды принесла пропитанный и облитый золотом кусок кварца с хороший кулак величиной. По следам видно - побывал под гусеницами и даже искупался в промывочном приборе, но до золотоприёмных ковриков не пробился и, подталкиваемый породой, скатился в «хвосты». Председатель артели отвёз его в контору, и больше нам о нём ничего не известно. Старатели говорили, сейчас такие камни распиливают на пластинки, шлифуют и продают как украшения. Получается намного дороже чистого золота.
То ли из-за этого самородка, то ли по другой причине руководство прииска раздобрилось и позволило нам мыть золото и на соседнем ручье. Раньше не разрешало, а теперь можно.
Если по сопкам, до этого ручья километров семь, а через трассу - все семьдесят. Пока на прииске не передумали, мы с Беней и маркшейдером срочно отправляемся на новый полигон. Отвезём промывочный прибор, электростанцию, продукты и всё остальное. Поселимся в оставленном прежними старателями бараке и будем готовиться к работе. Следом на своих бульдозерах прикатят и Чирок с Гусманом.
Приехали и вспугнули браконьеров. По всему видно, недавно подстрелили дикого оленя, пили водку и заедали свежениной, а здесь мы. Даже кастрюлю с мясом оставили. К их счастью, наша машина остановилась за ручьём, и они успели сбежать. Мы неплохо позавтракали, разгрузились и отпустили шофёра. Затем принялись изучать обстановку. Беня с маркшейдером выбирали место под промывочный прибор, а я решил поискать снежник. Здешние олени-буюны под двести килограммов весом, по следам на нарах видно, в бараке ночевали два охотника, всё мясо унести никак не могли. Подхожу ближе - замечаю следы охотников и даже угадываю, где закопали мясо.
Уже вместе со своими спутниками реквизируем часть браконьерской добычи, Беня разувается и оставляет на снегу след ноги. Когда подтает, можно подумать, что хозяйничал медведь или даже снежный человек...
Едва возвратились к бараку, услышали рокот бульдозера. Это Чирок с Катей. Стоим прислушиваемся, во все глаза глядим на склон прижавшейся к ручью сопки, а разглядеть не получается. Наконец увидели. Словно жук по оконному стеклу, бульдозер ползёт у самой вершины сопки. Конечно же, ползёт задним ходом, с опущенным до самой земли отвалом, но всё равно даже глядеть страшно. Кажется, ещё миг - и закувыркается мячиком к темнеющему внизу ущелью.
Рокот то силится, то затихает, иногда, уносимый ветром, замирает совсем. Недавно я читал воспоминания заключённого, который рассказывает, что на Колыме во время казни осуждённых, чтобы не были слышны выстрелы, заводили трактор. Брешет сочинитель! Однажды зимой мы вывозили тракторами сено, потеряли двух грузчиков и принялись палить в небо. Так наши ружья услышали все прапорщики в колонии, а звук тракторных моторов даже не заметили.
Наконец бульдозер сполз в ущелье, прощёлкал гусеницами по руслу ручья и завернул к нам. Помогаем Кате спуститься на землю, глядим, как Чирок отсчитывает маркшейдеру пять бутылок бормотухи, и ведём гостей кормить олениной.
Досталось бормотухи и нам. Понятно, разговорились, и Беня спросил у Кати, правда ли, что возле женских лагерей голые женщины ложились на дорогу и заявляли шофёрам:
- Пока не сделаешь это самое, не пропущу!
Катя пожала плечами:
- Чему удивляться? Я сама лежала. Иначе как завести ребёночка? На волю-то каждой хочется. Только у меня не завязывалось. По этапу в самый мороз без трусов на Колыму гнали, с тех пор и не беременела.
- А с глазом что?
- Это уже на шурфах. Зимой к золоту без взрывчатки не добраться. Вот и не убереглась. Вообще-то я на золото всегда была везучей. Обещали, кто найдёт хорошую россыпь - досрочное освобождение. Освободить, конечно, освободили, но глаз-то не вернуть...
Мы успели намыть три килограмма золота, когда явился Гусман. Без бульдозера. На самом перевале потерял гусеницу и, вместо того чтобы бежать за помощью в артель, спустился к нам. Мы с Беней хотели набить ему морду, но Чирок не дал. Завёл свою технику, усадил рядом Катю с Гусманом и всё так же, задом наперёд, покарабкался по сопке.
Больше мы их не видели. На Колыме это бывает. Лето, теплынь, да ещё дождики. Вечная мерзлота подтаяла, и целый склон, словно на салазках, вместе с бульдозером скатился в ущелье. Мы, значит, ждём, когда же, наконец, вернутся, а их нет. Потом приезжает председатель артели и сообщает, что всех троих увезли в посёлок. Там и похоронили.