Серый район, день пятый. Утро.
— Эрида, куда ты пошла? — Ахерон окликнул ее у самой двери. Он сидел в своем кресле и составлял картотеку. Неназванный за установленной вчера шторкой избавлял какого-то бедняка от грыж. Издавались стоны боли и благодарности.
— Здесь воняет хуже, чем на улице. — Был ответ. — Устроили, понимаешь, из дурацкого бюро дурацкий госпиталь для пострадавших в сражении с жизнью.
— Ты чистописанием занималась? — не оторвав внимания от своего дела, спросил худой.
— Ага, нарисовала сотню висельников. Рука устала — жуть. — Эрида встряхнула натруженную левую руку. — Видишь, как мышцы забились? Мне нужно отдохнуть.
— А арифметикой?
— Конечно, конечно занималась! Ровно пятьдесят три раза плюнула в открытое окно. А это — пять десятков и три единицы. При этом попала по прохожим двенадцать раз, то есть каждый мой четвертый плевок достигал цели.
— Значит, Чайковского послушай.
— Ой, какофония. — Она сморщилась лицом, как гнилой помидор. — Все ревет, скрипит, дудит. Интересно было всего однажды — когда началась пальба и смертоубийственные вопли. — Ахерон удлинился от удивления, даже отложил карандаш.
— Что за смертоубийственные вопли? — посмотрел он на Эриду.
— Те, которые я выдумала. Скучно слушать одни взрывы — к ним обязательно, обязательно! — нужны гиканье битвы, крики страха и боли, гам суеты. А это пиликанье подходит плохо.
— Это «пиликанье», Эрида, не нуждается во всем, что ты перечислила. Ведь «пиликанье» зависит от замысла автора и норм времени. И если Чайковский решил написать свою Увертюру так и никак иначе, значит, она должна быть такой и никакой другой. Если тебя что-то не устраивает в произведении — смело об этом говори и слушай другое. Либо же со скрипом соглашайся с решением автора. А еще лучше — пробуй создать собственное. Только творя и действуя, люди начинают понимать ценность того, что могли бы отвергнуть. И не бойся создавать, Эрида. Созидание — величайшая из сил. Но сила не приходит сразу. Ее нужно разбудить, взрастить долгими тренировками. Или отдаться порыву и наитию. Но при таком подходе можешь забыть о внутренней глубине — у тебя получится выразить эмоцию или простое чувство, чувство же сложное и хитросплетение мыслей ускользнут. Это не плохо — напротив. …Правда, может случиться чудо, и родится шедевр… Но это исключение из правил… — Он с важностью подвел итог. — Укрощая свой пыл искусством, ты будешь расти.
Эрида расхохоталась. Лимонные глаза захлопнулись в саркастическом экстазе.
— Уф… Как укрощение моего пыла путем знакомства с мертвецами и их червями позволит мне вырасти, а, Ахерон? Все, что ты только что наговорил, сводится к одному — искусство делается для делающего. Но все твои делающие уже того, сгнили. Им уже нет дела до своих работ. Тогда какое отношение к их трудам имею я, а?
— Те «мертвецы», с которыми ты знакомишься, Эрида, стоят дороже всех сокровищ мира. Золото — средство. Куда важнее тот, кто средствами распоряжается. Если его сердце черно, то средство идет во зло. Искусство же воспитывает человека, заставляет его задумываться. В том числе и о ценности средств, которыми он располагает. О том, на что можно и на что нельзя пойти ради достижения задуманной цели.
— Это, конечно же, хорошо, Ахерон, но зверь, которым является человек, всегда жестокосерден. Доброта, забота — плоды мифологии злостных ин-н-нтриганов. Интриганов, которым выгодно объявлять о благе, однако ж делать свои гадкие, но такие сладкие дела. — Хищно облизнулась. — Ты дурак, если думаешь иначе.
— Пускай человек зверь по своей биологии, но по разуму он всегда старается пойти дальше, стать подлинным человеком.
— Ох, Ахерон. Тебе почти три сотни годиков, а говоришь ты как малолетняя девочка, натирающая свою промежность мыслями о героях и лыцарях. Мозги — часть биологии. Человек — плод досадной ошибки, а не результат планомерного развития. Орудовать палкой-копалкой, изобретая все новые и новые обложки — вот предел человеческих возможностей. А искусство — разрешение и облегчение, как в туалете. Хотя, тебе-то откуда это знать?
— У тебя многовато самонадеянности, Эрида. Не забывай, что твое бессмертие одноразовое.
— И что? Твое ведь тоже.
— Не стоит мне хамить. Этого не пережил никто. — Электрический всполох озарил мерную голубизну его глаз. Эрида невольно скукожилась.
— Бла-бла…
— Так вот, — он вернулся к картотеке, — человек бывает зверем только тогда, когда не знает человеческого. Свои три сотни лет я положил именно на это — научить человека быть человеком, а не тварью или рабом. Пускай конечной цели я никогда не добьюсь, пускай я никогда не узнаю о результатах своих деяний, но от гуманизма, взращенного во мне Гефестом, я никогда не отрекусь. Как не отрекусь и от своей миссии — нести человеческое там, где и кем оно забыто или незнаемо.
— Гефесты-модесты… Мне безразличны твои помершие родственники. Все! Я пошла.
<<<Продолжение следует>>>
