Почему актёр берёт в руки перо? Может, ему уже нечего играть? Да нет, ещё найдётся пара ролей для работы. Может быть, актёр хочет оставить после себя какой‐то след — яркий, личный, не сотканный из чужих текстов? Тоже нет. Тогда я пошёл бы против течения собственной жизни. Может, когда‐нибудь я и возьмусь за это, но, пожалуй, ещё не завтра, наверняка не завтра. Почему же я написал эту книжечку? Да потому, что во множестве интервью — для газет, радио, телевидения — я часто говорил о Владимире Высоцком. Из откликов слушателей и читателей понял, что не должен держать в себе, хранить для одного себя то, что знаю о нём, что с ним пережил. Ты принадлежал всем, Володя, и они, я верю, хотели бы прочитать и такую книгу о Тебе.
Почему — «поминая»? Что это такое — поминая? У православных, когда человек умирает, после похорон бывают поминки. А девятый и сороковой день тоже отмечают, поминая. По старому русскому обычаю. Я участвовал в этом обряде после смерти Владимира Высоцкого. Девятый день я отмечал в Париже, с сёстрами Поляковыми: Мариной Влади, Ольгой и Элен. После службы в церкви мы отправились в странный дом странного эмигранта брежневской поры, художника
Миши Шемякина, друга Володи. Старая, огромная парижская квартира против Лувра. Пропитанный атмосферой и запахом старой России быт, который напоминает жильё моих друзей в Москве и Ленинграде. Впрочем, где бы я ни встречал даже самых новоиспечённых эмигрантов из российской богемы, всюду был тот же климат, тот же свет, что на русских картинах XIX столетия. И запах — может быть, мебели и икон, которые они привезли с собой или сразу же после приезда находили в парижских, римских и израильских антиквариатах. У Шемякиных это ощущение дополнялось картинами хозяина: на стенах и мольбертах, всюду следы его творческой лихорадки и изобразительно, быть может, ещё более странные работы его молоденькой дочери. Ах, меланхолия парижских квартир русских эмигрантов! Я хорошо понимаю это, тем более, что сам родом с нынешнего восточного пограничья Речи Посполитой. Как Володя, я знаю эту страшную смесь — даже не скажешь, чего — ностальгии, горечи, поисков самого себя.
Мы познакомились в 1969 году. Я впервые был на Московском кинофестивале — приехал с «Паном Володыевским». Уже тогда я слышал о Высоцком, прикоснулся к его легенде. Мы в Польше знали несколько его песен. Некоторые из них распевали с друзьями, просто так, за столом, за рюмкой, зачастую не зная, кто их автор. Одну из них — «Тот, кто раньше с нею был» — мне напела жена Ежи Гоффмана — Валька.
Эта песня из цикла «блатных» была моим первым знакомством с поэзией Высоцкого. До меня начинало доходить, кто он такой и что пишет, я уже научился узнавать на стёртых магнитофонных плёнках его хрипловатый голос. Мы все слушали тогда эти песни, часто не понимая до конца их текст. Но не это было главное. Поэтический язык Высоцкого, мне кажется, труднее
для человека нерусского, чем язык Окуджавы, по которому моё поколение учило русский. Именно по Окуджаве, потому что в школе — мы знаем это хорошо — никто всерьёз не учит никакой иностранный язык (тем более язык, который учить не подобает). А песни Булата в шестидесятых годах мы все знали на память. Поэт, считавшийся не слишком благонадёжным в собственной стране, заставил тысячи молодых поляков задать себе труд, чтобы понять этот прекрасный язык. Высоцкий тогда ещё не был так известен, слава пришла к нему позже, но ворвалась в его жизнь яростнее. Песни Высоцкого расходились со скоростью урагана. Копия плёнки, записанной в субботу на частной московской квартире, истёртая и почти неразборчивая после многократных перезаписей, уже в понедельник доходила до Владивостока.
Высоцкий познакомился с Мариной Влади, она считалась в СССР звездой абсолютно первой величины. На рубеже пятидесятых и шестидесятых годов, наряду с Брижит Бардо она была, пожалуй, самой знаменитой молодой кинозвездой Европы. Добавим к этому чисто русское происхождение, и станет ясно, что любви русских не следует удивляться. Её отец, лётчик Владимир Поляков, накануне первой мировой войны выехал во Францию за самолётами для русской армии. Война застала его в Париже. Драматические известия из России, революция, гражданская война, большевистская власть склонили его к эмиграции. Во Франции же родилис его дочери. Артистический псевдоним Марины — это сокращённое имя отца. Первая встреча Марины и Володи — так рассказывали мне много позже — произошла следующим образом. Её привели в Театр на Таганке. Он играл там одну из главных ролей, в пьесе о Пугачёве, поставленной Юрием Любимовым. Потом был ужин в Доме Актёра. Я могу себе представить, благо не раз бывал там, эту горячую атмосферу, которая возникает, когда русские коллеги принимают гостей. Несравненная сердечность, широкий жест (особенно если сопоставить баснословные счета со ставками, по которым там оплачиваются и сегодня самые выдающиеся актёры), переходы от столика к столику, которым предшествует посланная через официанта бутылка шампанского… Так это, должно быть, выглядело, когда против Марины сел Владимир Высоцкий. Ты рассказывала мне, что по сравнению со своим сценическим героем он показался тебе и меньше ростом, и уже в плечах, и каким‐то уставшим. И, помнишь, Маринка, только его серые глаза вглядывались в тебя с необыкновенной силой? В этом дымном, разгорячённом, веселящемся зале состоялось прекраснейшее, глубочайшее признание в любви: что он ждал этой встречи с той минуты, когда впервые увидел её в кино… что решил — если встретит, то это будет женщина его жизни… что любит. И так это началось. Мне кажется, если бы не Марина и любовь к ней, Володя мог бы покинуть наш мир много раньше. Благодаря этой любви он порой притормаживал безумный темп своей жизни, и, может быть, прожил больше лет, чем было суждено изначально. Когда они встретились, он был уже очень больным человеком. И именно она, Марина, давала ему силу, смысл жизни, желание петь и любить. А проще — жить: идти по «Натянутому канату».