На этой ярко раскрашенной картине группа людей сидит в траве на берегу большого озера (известно, что оно находится в Брендене), окружив большой желто-оранжевый костер, от которого вверх поднимаются оранжевые искры и черный дым. За озером на заднем плане вырисовываются высокие темные горы. На полпути к вершине одной из гор можно увидеть еще один костер (вероятно, либо в Ольхусе близ Клеберфоссена, либо в Ольхусдалене), серый дым от которого поднимается в небо.
Эта картина служит примером общего изменения тона, которое можно отметить в творчестве Аструпа после его женитьбы на Энгель. Энгель была значительным источником вдохновения и позитивных настроений для Аструпа, который написал в письме в 1909 году: "Я не могу позволить себе потерять ее, я почти потерял надежду на жизнь, когда встретил ее, и благодаря ей моя жизненная сила вновь воспламенилась".
Костры в канун летнего солнцестояния, изображенные на этой картине, были частью языческих праздников плодородия и ритуалов, восходящих к древним временам. Фигура, ближайшая к огню, подкладывает в огонь ветку можжевельника, отчего огонь громко потрескивает и выбрасывает искры, которые мы видим среди дыма. Считалось, что можжевельник усиливает защитную функцию огня в течение всей ночи, поскольку считалось, что потусторонние существа, такие как ведьмы, особенно активны в канун летнего солнцестояния. Аструп создал несколько версий сцены в канун летнего солнцестояния. Хотя в этой версии зрители сидят и спокойно наблюдают, в других версиях они участвуют в оживленных танцах и музицировании (например, играют на скрипке), поскольку музыка и народные танцы также были важными аспектами празднования Иванова дня.
Аструп создал эти образы из ярких и тревожных детских воспоминаний. Позже он написал в недатированном письме мэру Арендала Аслаксену, в котором вспоминал: "Для христиан было греховно присоединяться к [языческому] празднованию. Затем [...] Мне пришлось отойти за забор и смотреть и слушать, пока другие танцевали вокруг костра и кричали от радости [...] Меня поразило, что костер был чем-то греховным, чем-то плохим, что практиковалось в зеленых сумерках - это было язычество. Эта идея была подкреплена ревностью, гноившейся во мне, когда другие дети могли присутствовать, но я должен был стоять за забором ". Искусствовед Клаудиа Мэсси отметила об этой картине, возможно, его великом шедевре, что "христианскому ребенку Аструпу было запрещено участвовать в этих ритуалах. Вместо этого ему пришлось наблюдать, одновременно соблазненный и напуганный тем, что он увидел [...] Этот конфликт очевиден в работе. Аструп - наблюдатель, а не участник, и то, что в руках другого художника могло бы быть бойкой, радостной сценой, становится чем-то глубоким и нервирующим.