Первая из этих проблем оказалась довольно мелкой, и, тем не менее, решать её требовалось – и срочно. Не успели мы удалиться от здания Дворца на достаточное расстояние, как нас окликнули – причём весьма недоброжелательным тоном.
- Мальчик, это твоя собака?
Женщине было на вид лет около сорока – типичная даже не «училка», а «завучиха». Невысокая, плотненькая, невыразительное лицо с густыми бровями и бесцветными тонкими губами, так же русые жидкие волосы, собранные на затылке в пучок, дополняли очки в пластиковой оправе – такой же блёклой, как «деловой» костюм, состоящий из юбки и то ли жакета, то ли пиджака невнятно-бурого цвета. Ни дать ни взять, Людмила Прокофьевна из «Служебного романа», причём задолго до того, как оный роман вошёл в фазу бурного развития. Пальто в клеточку с воротником из искусственного меха было накинуто на плечи – женщина явно торопилась из одного корпуса дворца в другой. К гадалке не ходи – какая-нибудь педагог-методист, а то и просто административный работник ниже среднего уровня. Спешащие в сторону главного корпуса стайки местной школоты (время, когда стартуют занятия большинства кружков и секций уже наступило) поглядывали на неё с опаской.
…школота, значит?.. Ты это брось, дядя, с убогим интернет-сленгом надо завязывать, и чем скорее, тем лучше. Диа и вообще, ровесники неспроста так косятся на «Людмилу Прокофьевну» - наверняка «завучиха» (а может, главный методист, кто их разберёт?) способна доставить неприятности. А мне тут ещё жить… ну, или, дальше посещать Дворец.
С этой мыслью торопливо запахиваю куртку (не хватало ещё, чтобы дамочка разглядела выдающую меня с головой униформу кружка юных космонавтов) и отвечаю, стараясь, чтобы это звучало максимально почтительно:
- Да, моя. Но вы не бойтесь, она очень добрая и детей любит!
В ответ раздражённое фырканье. «Людмила Прокофьевна» поджимает губы, из-за чего они превращаются совсем уж в ниточку.
- Меня не интересует, добрая или нет! На территории, примыкающей к детскому учреждению, выгул собак категорически запрещён, повсюду таблички расставлены для особо одарённых! К тому же, она у вас бегает без поводка и намордника - а это уж совсем ни в какие ворота! А если покусает какого-нибудь ребёнка?
- Говорю же, она добрая, порода такая… - делаю я безнадёжную попытку.
- Ещё и грубишь старшим? - очки ходят ходуном на остреньком носу. От злости, что ли?... - Мне что, милицию вызвать, чтобы они объяснили тебе правила выгула собак?
- Язык чесался ответить, что в примыкающем к дворцу парке здешние жители спокон веку выгуливали своих хвостатых и четверолапых питомцев, даже собачья площадка имеется – с горками, барьерами и прочими брёвнами – но я вовремя сообразил, что относится это, пожалуй, к куда более поздним временам, когда порядка стало не в пример меньше. Или.. не относится? В любом случае, спорить сейчас не время, «заучиха» настроена серьёзно, а на звуки её голоса (весьма противного и пронзительного) уже торопится от главного корпуса ещё одна достойная представительница педагогического племени.
- Извините, тётенька, больше не повторится! – бодро отчеканиваю я, с удовольствием видя, как краснеет от негодования её лицо при слове «тётенька». Хватаю Бритьку за ошейник и чуть ли не бегом направляюсь к дальней ограде парка, той, что тянется вдоль улицы Анучина. Или, здесь она всё ещё именуется «Проектируемый проезд номер сколько-то там?...» да какая, в сущности, разница…
«Людмила Прокофьевна» оказалась права: табличка перечёркнутым с силуэтом собаки и грозным «Выгул собак запрещён!» я обнаружил прямо возле калитки. И, кстати, проблема поводка тоже не была праздной – пойдём мы домой пешком, или поедем на троллейбусе – так или иначе, он понадобится. Мой-то остался в двадцать первом веке, а волочь ни в чём не повинного зверя всю дорогу за ошейник – удовольствие ещё то, причём для нас обоих. Поэтому я сначала ощупал пояс и, убедившись, что ремня в брюках нет – разжал, пыхтя от усилий, металлическое кольцо, которым к петле сумки ремешок, снял и пропустил в него ошейник. Не бог весть, как удобно, да и сумку придётся тащить под мышкой – но это ничего, можно потерпеть. Вот если бы и всё прочее разрешилось с такой же лёгкостью…
Выбравшись с территории Дворца, мы быстрым шагом направились в сторону Университетского проспекта. На ходу я озирался по сторонам – вроде, и дома знакомые, и улица та же, а нет, не то. Прежде всего – разрослись деревья, насаженные на месте тех, что были вырублены подчистую во время масштабного строительства начала шестидесятых. В моё время вдоль улицы высились липы, а во дворах стояли плечом к плечу, как солдаты на карауле тополя, каждое лето изводящие обитателей метелями, буранами, снегопадами пуха. А сейчас – торчат какие-то прутики, почерневшие, по случаю наступающей весны, и ничего, кроме жалости, не вызывающие…
За этими рассуждениями мы добрались до Университетского проспекта. Здесь с растительностью было получше, и даже следы благоустройства имели место – в виде разбитых газонов, асфальтированных дорожек со скамейками, на одну из которых я и уселся. Нет, ни о какой усталости речи не было – просто требовалось привести в порядок раздёрганные мысли, и бульвар, где в это время почти не было ни мамочек с колясками, ни собачников, ни прочей праздношатающейся публики вполне для этой цели подходил. Мелькали кое-где группки школьников – уроки уже закончились даже в старших классах, и теперь мои ровесники с упоением предавались отдыху. Им-то хорошо, с неожиданной завистью подумал я, а у меня впереди ворох нерешённых вопросов, куда как похитрее заданных на дом примеров по алгебре или упражнений по русскому языку. Например – как объяснить родителям появление в доме этого ушастого счастья – да так, чтобы вернувшись из школы, не узнать, что собаку отдали кому-нибудь из знакомых. Вот она, сидит рядом и преданно на меня взирает. Надо полагать – имея в виду шоколадную конфету в кармане куртки. Ну держи половинку, разделим по-братски! Конечно, сладости собакам не слишком полезны, но по такому случаю можно сделать исключение…
Ладно, это не сейчас, а только через несколько часов – родители наверняка на работе, и вернутся не раньше часов восьми вечера, время на подготовку у меня есть. Вот только – на подготовку к чему? Прошлая жизнь осталась позади, и с этим следует смириться. Нет, остаётся, конечно, надежда, что завтра утром я проснусь в собственной холостяцкой постели и пойму, что это всё был дурной глюк, но… я бы не рассчитывал. А значит, надо как-то жить дальше, и для этого следует произвести ревизию активов. С материальными, вроде, всё ясно – вместе со мной перенёсся только складной нож и собака, а вот как у нас с активами духовными и интеллектуальными? За неимением заполненного информацией ноутбука или смартфона именно они приобретают теперь решающее значение – во всяком случае, должны приобрести, согласно законам попаданческого жанра.
Что же у меня в загашнике? Один из московских технических вузов, из которого я вынес общий набор инженерных знаний и стойкую неприязнь к точным наукам. Студенческие увлечения – КСП, горный, потом водный туризм. Фантастика, разумеется – хотя, это началось куда раньше, примерно… да, именно в седьмом классе, и осталось со мной на всю жизнь. Потом – армия, лейтенантские погоны на два года, и свобода – ровно за полгода до ввода войск в Афганистан. Ну а дальше… дальше, чего только не было! Работа на Северах, водителем в геологической партии (к своей прямой специальности инженера-теплоэнергетика я так и не вернулся), два года в тайге, в поисках приключений, потом ещё три – палубным механиком на сейнере, на Камчатке… К тому моменту, как грянула перестройка я успел накопить довольно приличный багаж и решил сдуру, что – вот оно, пришло наше время! И с треском обломился, сунувшись в зарождающийся книгоиздательский бизнес. То есть, поначалу-то всё шло неплохо, даже хорошо: мы издавали чудовищные переводы западной фантастики на скверной бумаге, в ярких аляповатых обложках, и сами же распродавали тиражи на книжном рынке «Динамо» и позже, когда это средоточие культуры и коммерции откочевало на «Олимпийский».
Лафа закончилась в начале девяностых. гендиректор издательства и мой партнёр Лёша Волков (с ним мы несколько лет подряд проводили по два летних месяца на Белом море, под парусами) вдруг решил, что пора заняться высоким, сделав ставку на действительно качественно изданные и оформленные книги – сказки, мифологию, современную российскую фантастику. И не угадал: рынок по-прежнему требовал жвачки, развлекательной макулатуры, благо наплевательское отношение к авторским правам позволяло тогда издавать что угодно и какими угодно тиражами - если сумеешь, продать, разумеется. Издательство прогорело, и у меня не хватило ума вовремя убраться с тонущего корабля. Родители, погибшие в авиакатастрофе ещё в девяносто втором, оставили мне квартиру на улице Крупской, и у меня хватило в своё время ума не пустить драгоценную недвижимость в оборот, в безнадёжной попытке спасти загибающееся издательство.
В результате – развод (к тому времени я успел жениться), возвращение на Севера, на этот раз не с геологами, а с совсем другой, полукриминальной (а порой, вовсе даже и не полу…) публикой. Короче, году, эдак, в девяносто седьмом я обнаружил себя редактором небольшого журнальчика в Москве; Лёха Волков к тому времени успел побывать в политике, отметиться на защите Белого Дома (не припомню сейчас, какой по счёту), спиться и окончательно и бесповоротно оставить книгоиздательство. Я уклонился от его навязчивых предложений вступить в какую-то партию и занялся тем, к чему у меня лежала душа – фантастикой и только нарождающейся тогда индустрией компьютерных игр. Сменил множество изданий и издательств, попробовал силы на телевидении, побывал, правда недолго, в шкуре военного корреспондента в Чечне и паре других горячих точек, за границами бывшего СССР. Пробовал писать сам, и не без некоторого успеха, издав то ли три, то ли четыре бодрых фантастических романа, освоил на приличном уровне английский и худо-бедно немецкий языки, сумел за всеми жизненными перипетиями сохранить верность парусному морскому туризму, и даже перешёл на новый уровень, приобщившись к ретро-судостроению. Дважды едва не женился, но всякий раз одумывался в самый последний момент – и так почти четверть века, пока, в итоге, я не оказался на скамейке, возле Дворца Пионеров на Воробьёвых горах, в возрасте шестидесяти трёх лет, с впечатляющим букетом хронических болячек, и в компании годовалого голден-ретривера по кличке Бритти. Единственного, по-видимому, существа на всём белом свете, которому я нужен по-настоящему.
Так… я что, собираюсь и в новом, молодом теле предаваться старой депрессии, которая, надо полагать, довела меня в 2023-мм году до той раздирающей боли в груди, которая известно чем кончается? Нет уж, как говорил Джиграханян в роли «Горбуна» в известном фильме: «Гони её прочь, тугу-печаль…» В моём случае совет самый подходящий, тем более, что персональный генератор оптимизма – тут, в двух шагах, преданно на меня взирает и виляет хвостом. А то, что по оставшемуся в двадцать первом веке жалеть не приходится – ну так это дополнительный бонус, верно? Куда хуже, если бы там осталась любимая жена, дети и всё остальное – то, что накрепко держит любого нормального человека не давая ему времени изводить себя пустопорожней ностальгией.
Народу на бульваре тем временем прибавилось. Мимо моей скамейки уже несколько раз продефилировали собачники, ведущие на поводках разнопородное зверьё – я насчитал двух восточноевропейских овчарок, боксёра, болонку и сразу три колли – жертв популярности прошедшего в начале семидесятых зарубежного телесериала «Лэсси». А вот время бешеной популярности эрделей ещё не наступило – это случится только через четыре года, когда выйдет на экраны «Приключения Электроника».
Но эрдели-эрделями, а пока нас облаивали, на нас удивлённо косились, смотрели во все глаза, даже порывались заговорить - и заговорили бы, если бы я всякий раз не отворачивался и делал вид, что высматриваю в перспективе бульвара что-то чрезвычайно важное. Предметом внимания была, разумеется, Бритька, и это тоже обещает стать проблемой, поскольку голден-ретриверы здесь проходят по разряду невидали. Этих весьма приметных собак с волнистой золотисто-палевой шерстью и столь же золотым характером в Союзе нет от слова «совсем» - помнится, я читал, что первых привезли только в восемьдесят девятом году. Так что надо срочно придумывать, что отвечать на неизбежные вопросы – собаковладельцы народ въедливый, любопытный и любят поговорить о своих хвостатых и ушастых питомцах…
Пропустив очередного собачника (средних лет дядька с рыжим боксёром на поводке) я вскочил и чуть ли не бегом направился в сторону метро Университет. Справа, на месте парка40-летия ВЛКСМ пыхтела, лязгала и ворочалась за дощатым забором большая стройка – там только-только начали возводить здание детского музыкального театра, и провозятся с ним ещё верных года четыре. А впереди уже маячил рубчатый купол нового Цирка, и мы, перейдя на светофоре Ломоносовский проспект, углубились во дворы сталинских, в форме каре, восьмиэтажек. Навстречу то и дело попадались группы ребят и девчонок, почти все в школьной форме. Сегодня, если верить газете «Труд» на стенде, мимо которого мы только что прошли, одиннадцатое апреля, пятница (забавно, а там было 12-е апреля, я «попал» с суточным опережением календаря!), значит, встреча с одноклассниками откладывается, по меньшей мере, до понедельника…
Стоп, какой ещё понедельник? Здесь в школах шестидневка, а значит, завтра с утра придётся быть за партой как штык – и это при том, что я даже под страхом высшей меры не вспомню, где сидел на протяжении третьей четверти седьмого класса! И таких вопросов без ответов завтра будет ох, как много…
Впрочем, до завтра надо ещё дожить, а пока – вот он, двор дома, в котором в прошлой своей жизни прожил никак не меньше сорока лет. Очертания двора знакомы, но как же тут всё изменилось! Разросшиеся к 2023-му году деревья пока ещё больше походят на саженцы, машин во дворе – раз-два и обчёлся, на месте будущей парковки покрытый почерневшими весенними сугробами газон. Загончика с силовыми тренажёрами нет и в помине, детская площадка вместо сложной конструкции из лесенок и пластиковых желобов, наводящей на мысль о ленте Мёбиуса, украшена сакраментальным домиком с двускатной крышей, парой качелей да песочницей, с торчащим посредине облезлым грибком-мухомором…. Я задержался на минутку, чтобы дать Бритьке сделать свои дела, сделал вид, что не заметил удивлённого взгляда гражданок, устроившихся на скамейке, и подошёл к двери своего родного третьего подъезда. Я ведь и номера домофона не помню, мелькнула мысль, придётся ждать, когда кто-нибудь откроет дверь…
…Да что я, совсем ум потерял? Какой, нахрен, домофон в семьдесят пятом году? Да здесь и слова такого не слышали, как не знают и о железных дверях парадных – их заменяют обычные, набранные из дощечек, с узким мутным стеклом в половину высоты створки.
Что ж, одной проблемой меньше. Я взялся да длинную вертикально расположенную деревянную ручку и, чуть помедлив, потянул дверь на себя.
С недоброй памяти девяностых у меня стойко закрепилась в мозгу картинка запущенного, обшарпанного исписанного граффити и провонявшего всякой дрянью подъезда. Потом многое, конечно, привели в порядок, но образ остался, и сейчас я инстинктивно ждал повторения. Оказалось – ничего подобного: чистенько, даже по-своему уютно. Наша пятиэтажка относилась к ранней серии II-01, какие возводили в Москве в самом начале хрущёвского строительного бума. Знакомый всякому москвичу список претензий к «хрущобам» - это не про них, дома этой серии даже по программе реновации редко пускали под снос, и ведь было с чего! Толстые, не пропускающие звуков, кирпичные стены, трёхметровые потолки, просторные, хоть в футбол играй, лестничные клетки, где (невиданное дело для двадцать первого века!) стоят возле квартирных дверей санки, а то и заботливо укутанные тряпьём велосипеды – и это при полном отсутствии домофонов, консьержей и видеонаблюдения!
Нередко на таких лестничных клетках силами жильцов устраивали иногда настоящие зимние сады. В таком я и оказался сейчас, и испытал очередной приступ ностальгии. Всё, как услужливо подсказывает память, извлекая из давно, казалось бы запечатанных уголков: – три или четыре кадки с фикусами (или как называют эти пучки длинных заострённых листьев?) на гнутых проволочных стойках, деревянные лотки с землёй, в которой зеленеет какая-то рассада - и, что характерно, ни следа граффити и прочего дворового творчества в стиле «Маша + Витя = Любовь». Плитка пола и ступени чисто выметены и, кажется, даже, вымыты, а что лифта нет – ну так, на то и пятиэтажка. Квартира наша расположена на третьем этаже – туда я и взлетел по широченной лестнице вслед за Бритькой, тоже, кажется, почуявшей нечто знакомое.
Мы безошибочно остановились перед нужной дверью. Обитая чёрным дермантином на медных гвоздиках, никакой, что характерно, сварной стали, резиновый рубчатый коврик под ногами… Я нашарил в кармане брюк ключи – класса до четвёртого я таскал его на шнурке, на шее – засунул в скважину и трижды провернул. Дверь подалась – и медленно распахнулась.
…ну что, вот я и дома?..
В своё время, как раз после последней моей попытки устроить семейную жизнь, я осознал, что доживать свои годы в этой квартире придётся, скорее всего, в одиночку. В деньгах я тогда особого недостатка не испытывал – не настолько, впрочем, чтобы сменить недвижимость на более престижную, - а потому предпринял генеральную перепланировку, превратив родительскую «трёшку» в нечто, более соответствующее моим вкусам. В результате я соединил кухню с большой комнатой, и чуть приподняв уровень пола в «кухонной» зоне. Установил у дальней стенки новомодный на тот момент биокамин в настоящем кирпичном портале, поставил просторный угловой диван, большой круглый стол, получив, таким образом, столовую-гостиную. Две другие комнаты, поменьше, тоже подверглись похожей трансформации – в одной я устроил спальню, а в другой, соединённой с первой широченной, в два дверных проёма, аркой, оборудовал кабинет-библиотеку с выходом на балкон. К этой комнате я всегда относился с особым пиететом – когда-то именно здесь прошли мои школьные и студенческие годы, так что работалось мне здесь особенно хорошо.
В обновлённой квартире я прожил десять без малого лет, но прежней обстановки (мебель я сменил до последнего стула), разумеется, не забыл. И вот – я снова в старой нашей прихожей, справа вешалка с зимним маминым пальто с норковым воротником, слева – тумбочка с узким высоким зеркалом. В перспективе коридора белеет дверь в ванную комнату, а с кухни раздаётся бодрая музыка радиоточки («Маяк»? Точно, он самый и есть…) Наверное, в этот самый момент я почувствовал примерно то же, что испытал Пашка Козелков, когда товарищи по звёздной экспедиции решили устроить ему запоминающийся день рождения…
А вот Бритька никакой особой ностальгии не испытывала. Подняла морду, шумно втянула носом воздух, дождалась, когда я расстегну ошейник – и потрусила исследовать новые владения. И ведь не стала ждать, когда лапы вымоют, поганка хвостатая!