В своё время я делил рабочий кабинет с товарищем, который позже стал мне другом. Ещё не загубили страну, в которой мы родились, мы были молоды, очень здоровы и жизнь обещала только хорошее. Тем не менее, зная, что у моего товарища дома весьма серьёзные проблемы, не способствующие радостному восприятию действительности, я удивлялся его постоянному позитивному настрою. Не удержавшись, как-то спросил его об этом. Он задумался, формулируя ответ, а потом поделился: «Знаешь, иногда из дома выхожу, сжимая кулаки, но у меня во дворе интернат для детишек с ДЦП. Когда я смотрю на этих, наказанных жестоко и ни за что, детишек, то думаю — спасибо тебе, Создатель! Жив, здоров, это ли не счастье!»
Эта статья о тех, кто помогает жить тем самым, которые борются за то, что нам дано просто так.
Главный редактор
---------------------
Илья Бутрин — тренер. Но о рекордах его учеников не сообщают спортивные таблоиды. Эти рекорды вообще что-то значат только для тренеров, воспитанников, может быть, их ближайшего круга, но по своей сути они, возможно, куда более значимы, чем новости из мира большого спорта. Потому что Илья — инструктор адаптивной физической культуры (АФК) в психоневрологическом интернате № 3 в Петергофе. Уже около семи лет он работает с самой сложной категорией проживающих там — людьми с тяжёлыми множественными нарушениями развития, то есть, с теми, у кого, как правило, физические нарушения сочетаются с ментальными. Таких специалистов привлекает в ПНИ №3 Санкт-Петербургская благотворительная общественная организация «Перспективы», которая состоит с этим учреждением в давних партнёрских отношениях. Клиенты Ильи — люди разных возрастов: кому-то немного за 20, а самому старшему — 56 лет. Я начал говорить о рекордах, но это не более чем условность: для большинства из тех, кто приходит заниматься к Илье, АФК это просто возможность повышения качества жизни. Илья охотно рассказывает о своей профессии и о своих подопечных.
БУДНИ
— Для людей с нарушениями опорно-двигательного аппарата АФК — необходимость?
— Так сказать нельзя. Многие люди активно перемещаются на колясках, пересаживаются с них туда, куда им нужно, работают (например, на кухне), занимаются той же керамикой, двигаются в течение дня, вероятно, больше, чем я, и для них ЛФК не так уж и обязательна. Но многим она просто необходима. Например, лежачим подопечным, которые не могут сами себя перевернуть и вообще как-то самим себе помочь. А если не двигать суставами, то появляются контрактуры — как известно, то, чем мы не пользуемся, теряем.
— Как проходит ваше занятие в ПНИ?
— Сначала я узнаю у подопечного или у его представителя (педагога, куратора), почему этот человек хочет ходить ко мне на занятия. То есть, я не вылавливаю кого-то в коридоре, приглашая заниматься, а мне нужен изначальный запрос. Либо запрос исходит от самого подопечного — например, он говорит: «я хочу ходить» или «хочу ползать», «чувствую, что надо разминаться». Либо ко мне обращается педагог, говорит: «Хочу, чтоб человек помогал мне своей рукой, когда я его кормлю», или «Хочу, чтоб мне было легче его переодевать», «Не знаю, как пересадить человека с коляски на кровать». То есть, педагогу необходимо, чтоб человек участвовал в процессах, связанных с собственными перемещениями.
Я выслушиваю запрос, формирую его, потом уже на занятии смотрю, как человек может двигаться, например, может ли он сам перевернуться, может ли встать в какую-то стойку на коленках, и так далее. Либо это человек, который может сам ходить, но с опорой. Вариантов много. Я оцениваю состояние подопечного, говорю, что, на мой взгляд, мы можем улучшить. Если человек не может перевернуться, я не могу ему сказать, что он будет ходить через полгода, я говорю: «Мы поможем поработать над тем, чтобы ты научился переворачиваться на бок, это поможет тебе тем-то и тем-то». Естественно, если человек ментально сохранный, мы проговариваем с ним намеченные цели и задачи. А дальше мы разбиваем одну задачу — тот же поворот на бок — на небольшие составляющие: нужно согнуть ногу, поднять руку, перенести вес тела. И вот эти составляющие мы уже отрабатываем на практике. Другими словами — мы стараемся ставить достижимые цели.
— Какое максимальное количество времени уходит на то, чтобы самый тяжёлый подопечный выполнил какую-то задачу?
— Для самых тяжёлых подопечных ставятся скорее профилактические цели — чтобы не возникало вторичных заболеваний, дополнительных осложнений. В основном это ментально несохранные люди вообще без какой-либо мотивации. А если у человека нет мотивации и он не хочет поднимать руку, его не заставишь это сделать и ничему не научишь. Поэтому в таких случаях речь идёт о профилактике — это пассивная гимнастика, массаж, правильное позиционирование. Всё это направлено не на то, чтоб чему-то научить, а на то, чтобы здоровье подопечного улучшилось, или хотя бы не ухудшилось.
У меня на занятиях была девушка, которая хорошо перемещается на коляске, но плотного телосложения — весит более 100 килограммов. Когда она пришла на занятия, ей просто было достаточно спуститься с коляски и её пульс уже зашкаливал за 150 ударов в минуту, после чего мы делали трёхминутный отдых, делали совсем маленькое упражнение (например, проход на коленках), после чего пульс опять зашкаливал, и мы снова ждали. Через пару лет достигли того, что эта девушка встала на ходунки, а ещё через год она могла пройти на них 10 метров (хотя до наших занятий она не ходила), также могла в течение 20-30 минут работать на пульсе не больше 130-140 ударов в минуту. То есть, её сердечно-сосудистая система всё-таки адаптируется.
В ПНИ все проживающие имеют ментальные нарушения, но степень тяжести этих нарушений разная. Если человек сам как-то общается, можно рассказать ему, почему то или иное упражнение важно и нужно — соответственно, можно замотивировать его на занятия. Он приходит с удовольствием, через некоторое время начинает говорить: «Смотри, у меня начало получаться!» И я выступаю как помощник, могу что-то скорректировать. А человека с тяжёлыми ментальными нарушениями в принципе всё устраивает. Допустим, его перемещают волонтёры с кровати на коляску, и он не хочет научиться делать это самостоятельно.
— Боятся?
— Зависит от человека. Кто-то говорит, что боится и вообще не будет слезать с коляски — а мы обычно занятия проводим на мягком полу. И с таким человеком приходится заниматься в коляске. Кто-то наоборот — слишком активен и слишком мало боится — это тоже плохо, ведь такой человек себя не контролирует. Он может взять ходунки, пойти и упасть.
— С какими подопечными вам легче работать? Зависит ли это от тяжести нарушений?
— Мне легче с тем, с кем могу обсудить цели. И не обязательно, чтоб человек мог говорить, главное — способность понимать что мы делаем и для чего, и помогать в достижении этих целей, заинтересованность. Некоторые инструкторы работают с полностью несохранными ментально, им даже неинтересно работать с теми, кто может коммуницировать. В основном это те, кто пришёл из педагогики, из психологии, а я всё-таки пришёл из спорта.
— Если человек не хочет заниматься, вы настаиваете?
— У любого человека есть право выбора. Если мне сейчас предложить играть в баскетбол, я скажу, что не хочу, и тогда не стоит меня заставлять играть в баскетбол. То есть, подопечному я могу посоветовать, рассказать, что могу ему дать на этих занятиях, как это улучшит его жизнь. Но если ему это не нужно — его право. У нас часто бывает так: человек походил на занятия какое-то время, потом говорит, что хочет отдохнуть и позаниматься, например, рисованием.
— Сколько подопечных ходит к вам заниматься?
— Я работаю три дня в неделю, и у меня в день четыре индивидуальных занятия. Также я работаю на квартире сопровождаемого проживания организации «Перспективы» — там, с ребятами, которые посильнее и уже перемещаются без помощи колясок, мы ходим в обычный подростково-молодёжный клуб, где занимаемся настольным теннисом и подвижными играми.
— Среди приходящих первый раз есть имеющие какую-то подготовку?
— Есть те, кто занимался АФК в детском доме в Павловске. С ними заниматься хорошо, потому что они могут сказать, что делали, и мы можем продолжить уже начатое. Тут уже не я говорю им, чему можно научиться, а они подсказывают мне, чему их можно научить.
— При постановке целей вы консультируетесь с другими специалистами?
— Врачи предоставляют мне информацию о том, есть ли у собирающегося заниматься человека какие-то противопоказания. Например, если есть искривления позвоночника, то запрещены осевые нагрузки. Также разговариваю с педагогом о том, как проходит быт человека, как он двигается в течение дня. Потом провожу тесты с самим подопечным, анализирую всё это и уже после составляю план занятий. Иногда советуюсь с другими инструкторами ЛФК, работающими в интернате.
СПОРТ?
— Всё-таки у АФК и спорта есть общее — постановка каких-то целей. Вы поддерживаете в подопечных спортивный азарт?
— Конечно. Мы же не просто сгибаем или разгибаем руку — мы стараемся найти какую-то цель: сбивать кегли или кинуть мяч, дротик, какой-то мелкий предмет. Бывает, что нам нужно поработать над разными захватами мелких предметов. И тут, конечно, зависит от ментального состояния подопечного: кому-то интересно просто переложить предмет с места на место, а кому-то — найти спрятанный предмет, совершить какое-то комплексное действие, даже помочь нам после занятия убрать эти предметы на место.
Несложные элементы эстафеты — когда человеку нужно перевернуться, взять мяч и закинуть его в коробку — могут занимать пять-шесть минут довольно тяжёлой для него ментальной и физической работы. Скоординировать своё тело для такой манипуляции ему так же трудно, как обычному человеку выполнить сложный элемент акробатики. Я сам занимаюсь жонглированием и пробовал элементы жонглирования давать нашим ребятам. И управляться даже с одним-двумя мячами им так же сложно, как мне управляться с пятью мячами.
— Задачи достичь уровня, при котором можно выступать на каких-то спортивных соревнованиях, не ставится?
— Передо мной — нет. У нас есть инструктор, который занимается именно адаптивным спортом. Это, конечно, для более сохранных подопечных. В спорте всё же иные цели. Для меня важно научить человека пользоваться своим телом.
— Нужен ли вашим «клиентам» элемент соревнования?
— Мы иногда делаем соревнования. Но наши подопечные в принципе всегда рады тому, что удалось сделать. Приведу пример. С одним подопечным, достаточно сохранным физически, но имеющим ментальные нарушения, мы тренировали в спортивном зале жим лёжа и становую тягу. И мы с ним пошли выступать на городские соревнования. Он поднимал там килограммов 40-50, хотя другие ребята 4 на этих соревнованиях поднимали 150 и выше. Но с первой попытки он не поднял, во время второй попытки его занесло — её не засчитали, с третьей попытки он поднял, её засчитали. И он был, наверное, самым счастливым: бегал по залу, его все поздравляли — хотя его результат был самым низким на этих соревнованиях, он радовался своему достижению больше всех. То есть, человек победил себя. Думаю, что, как правило, для моих клиентов элемент соревнования между собой не так важен, как элемент соревнования каждого из них с самим собой: ты смог это, а если кто-то поднял больше, для тебя не так важно.
ИСТОРИИ УСПЕХА
— Удивили ли вас достижения кого-либо из подопечных?
— У коллеги есть подопечный, парень с достаточно серьёзными ментальными нарушениями — не говорящий, но ходящий. Он никогда не держал в руках ракетку, начал сперва просто катать теннисный шарик по столу, даже без сетки. Но потом были года три-четыре работы. И сейчас я в теннис у него не выиграю (хотя играю хорошо). Он бьёт, режет, чётко попадает, может три раза ударить в одну сторону, потом резко в другую — то есть, анализирует игру. И это при том, что у него проблемы с координацией — шатающаяся походка.
У меня же очень слабенькие ребята и ждать от них чего-то подобного не приходится. Но вот та девушка с весом около 100 килограммов сейчас может пройти на ходунках метров сорок и чуть-чуть отдохнув пойти дальше. А поначалу никто не думал, что она вообще встанет на ходунки, и когда только стали пробовать, был страх, что она упадёт.
Недавно магазин выделил нам коляску с электроприводом, чтобы обучать ребят ездить на ней. У нас есть девушка с диагнозом «глубокая умственная отсталость», она не разговаривает и очень мало двигается. Но сев в электроколяску, она через некоторое время стала ей прекрасно управлять — проезжает в дверные проёмы, всех пропускает, когда это нужно. Я не ожидал, что она справится с такой, всё-таки достаточно сложной координационной задачей.
ЛИЧНЫЙ ПУТЬ В ПРОФЕССИИ
— Илья, как получилось, что вы решили работать с людьми, имеющими тяжёлые множественные нарушения развития?
— Я знал, что хочу связать свою жизнь со спортом, развиваться в данном направлении, поэтому собирался поступать в университет имени Лесгафта. Рассматривал вариант пойти на кафедру тяжёлой атлетики — это был мой профильный вид спорта. Но выбрал в итоге кафедру адаптивной физической культуры — это было для меня нечто новое, неизведанное, и то, что казалось мне перспективным. Но тогда я очень слабо представлял себе, что это такое — думал, что речь идёт о реабилитации людей после различных заболеваний, травм. Оказалось, что физическая реабилитация после травм и занятия с людьми, имеющими стойкие нарушения — вещи немножко разные. Второе касается нарушений развития, которые нельзя вылечить, и ты просто учишь человека пользоваться тем, что он имеет.
— До поступления в университет имени Лесгафта у вас был опыт общения с людьми с инвалидностью, даже более конкретно — с ментальными нарушениями?
— Нет, вообще нет. Я начал свою практику на третьем курсе университета и как раз тогда пошёл работать помощником инструктора АФК в «Перспективы». Меня впервые привели на отделение в психоневрологический интернат, там было время обеда. Я увидел большую толпу людей — все что-то ели, что-то роняли, у кого-то что-то выпадало изо рта. Картина для меня, двадцатилетнего парня, который никогда с этим не сталкивался, была достаточно шокирующей. И у меня был такой внутренний разговор с собой: «Это моя профессия, я должен к этому привыкнуть. У меня нет варианта сейчас от этого всего уйти, сказать, что я не готов с этими людьми работать». Таким было моё знакомство. А потом шаг за шагом входишь в профессию, понимаешь, что к чему, и со временем шок проходит.
— Почему вы пришли работать именно в «Перспективы»?
— Я просто искал место, где можно поработать летом по выбранной мной специальности. И не так много было предложений устроиться без опыта работы. Одно из таких предложений исходило как раз от «Перспектив».
— Когда вы сам чувствуете удовлетворение от работы?
— У каждого человека, который приходит заниматься, есть свои цели или микроцели, нет какого-то общего критерия. А мой профессионализм как инструктора состоит в том, чтобы поставить цели, которые человек может достичь. И если эти цели не достигаются, это уже не его проблемы, а мои — значит, я неправильно оценил его возможности. А достижение цели — это показатель успешности и моей работы.
— За время работы у вас появились среди подопечных друзья, приятели?
— Они появились на работе, но я не общаюсь с ними вне работы — не даю им свои телефонные номера, не переписываюсь в социальных сетях. Наверное, это один из моих профессиональных принципов — работу оставлять на работе, чтобы не было выгорания. Многие ребята очень открытые и готовы общаться постоянно — если ты оставишь им свой телефон, звонки будут 24 часа в сутки. В ПНИ есть проживающие, с которыми мне приятно общаться не только на тему физической культуры, но я это делаю только на работе.
— Вы не жалеете, что сами не стали спортсменом?
— Я занимался спортом, дошёл до первого взрослого разряда. Но после окончания института желания продолжать уже не было. Не вижу в спорте для себя ничего такого, ради чего можно было бы заниматься этим всю жизнь. Три раза в неделю я хожу на тренировки — для здоровья, для поддержания формы. Но какие-то высокие спортивные результаты мне не интересны.
Игорь Лунёв
Санкт-Петербург, Россия