имени-отчеству?» Ряшкина вновь вытирает платком

имени-отчеству?» Ряшкина вновь вытирает платком вспотевшее лицо, не зная как с достоинством выйти из щекотливой ситуации. Она впервые попала в столь унизительное положение. На рынке — другое дело. Там она чувствует себя королевой, ей многие льстят и заискивают. Мэр, довольный, как и водитель Макар, произведенным на женщину-грубиянку эффектом, строго, но с оттенком снисходительности роняет: «Ко мне нужно обращаться — Наум Гордеич». Ряшкина изображает на лице высшую степень уважения и с натянутой улыбкой отвечает: «Очень приятно, Наум Гордеич! Очень приятно! А я — Ирма Леонидовна, хозяйка мясного павильона местного рынка. Как это я вас сразу не узнала! Извините, пожалуйста, мою бестактность. Простите, ради бога». Мэр с нетерпеливой досадой кидает: «Не задерживайте, Ирма Леонидовна. У меня нет времени на пустые разговоры. Идите на свой рынок… Хотя у меня к вам небольшая просьба». Ряшкина, преданно уставившись в строгое лицо мэра, торопливо отвечает: «Я к вашим услугам, Наум Гордеич. Что надо сделать?» Мэр с усмешкой: «Уберите с дороги собаку. Мой водитель нерешительный, не знает, с какой стороны подойти к ней. А вы, я вижу, женщина решительная, не из боязливых». На лице Ряшкиной растерянность от унизительного предложения. Она сконфуженно оглядывает собравшихся зевак, ища поддержки. Вот ее бегающий взгляд останавливается на Авдее Филиппове, круглом, словно колобок, мужчине лет пятидесяти. Ряшкина облегченно вздыхает и обращается к мэру: «Наум Гордеич, среди нас находится скорняк Авдей, — она указывает на Филиппова, — его может заинтересовать шкура этого пса. Думаю, Авдею и следует поручить заняться собакой. А то пес подохнет, провоняет и шкура станет негодной». Филиппов возмущается: «Ты что, Ирма, совсем рехнулась?! Предлагаешь содрать шкуру с живой собаки! Я не живодер. Я скорняк культурный, меня многие знают». Тут в разговор вступает худая сутулая женщина в почтенном возрасте, Зайцева Агнесса Устиновна, страстная любительница кошек. Она эмоционально обращается к собравшимся: «Граждане, а ведь пса можно вылечить. Неужели среди вас нет человека, который пожалеет больную собаку?! Люди вы, в конце концов, или нет?» Скорняк отвечает Зайцевой с ехидной ухмылкой: «Агнесса Устиновна, чем советы другим давать, сами и подберите собачку, вылечите. Все знают — вы большая любительница животных». Зайцева кидает недовольный взгляд на скорняка и осуждающе качает головой: «Ты, Авдей Спиридоныч, злой человек. Как будто не знаешь, что я подбираю бездомных кошек. У меня в квартире на данный момент двадцать шесть кошечек. И все они в полном здравии. Ни одной больной не осталось, всех вылечила. Пенсии на это доброе дело не жалею. Но собаку мне брать нельзя. Мои кошечки с собакой не уживутся. По природе у них антагонизма. И тебе, Авдей, это должно быть известно. Хотя в такой тонкости ты, похоже, не разбираешься. Души у тебя нет, шкуродер». Филиппов, обидевшись, повышает голос: «Но-но, кошатница, прошу без оскорблений!» Тут Ряшкина пытается установить контроль над общим разговором. Она обращается к толпе дружеским тоном, стараясь повысить среди присутствующих свой пошатнувшийся авторитет.