Снаружи все замерло. Даже ветер в деревьях снаружи
там, на крепостных валах, прекратились их печальные стоны. Этот человек был
наедине со своими мыслями. Он чувствовал себя в безопасности и покое, уверенный в победе,
довольствуюсь ожиданием событий следующих двадцати четырех часов.
Другой
сбоку от двери охранник, которого он выбрал из числа более
слабый и плохо накормленный гарнизон маленького города за то, что он пришел сам
люди были выстроены в ряд, готовые откликнуться на его зов.
"Бесчестье и насмешки! Насмешки и презрение!" - пробормотал он, злорадствуя
над самим звучанием этих слов, в которых выражалось все, на что он надеялся
свершите, "полное отвращение, а затем, возможно, могила самоубийцы..."
Он любил тишину вокруг себя, потому что мог пробормотать эти слова и
слышу, как они эхом отражаются от голых каменных стен, как шепот
все духи ненависти, которые ждали, чтобы оказать ему свою помощь.
Как долго он оставался таким погруженным в свои размышления, он не мог
после этого я сказал; может быть, минуту или две, самое большее, пока он наклонялся
откинулся на спинку стула с закрытыми глазами, смакуя сладости своего собственного
размышления, как вдруг тишину прервал громкий и
приятный смех и протяжный голос, говорящий с веселым акцентом:
"Да здравствует луд, месье Шобертен, и скажите на милость, как вы предлагаете
совершить все эти приятные вещи?"
Через мгновение Шовелен был на ногах и с расширенными глазами, приоткрыв губы
в благоговейном замешательстве он смотрел в открытое окно, где
верхом на подоконнике, одна нога внутри комнаты, другая снаружи, и с
полная луна освещала его костюм из ткани нежного цвета, его широкие
в пальто с капюшоном и элегантных бюстгальтерах-шапо сидел невозмутимый сэр Перси.
"Я слышал, как вы бормотали такие приятные слова, месье", - продолжал
Блейкни спокойно: "что мной овладело искушение присоединиться к
разговор. Человек, разговаривающий сам с собой, всегда находится в плачевном положении... он
он либо сумасшедший, либо дурак..."
Он засмеялся своим собственным странным и глупым смехом и добавил извиняющимся тоном:
"Я далек от того, чтобы, сэр, применять к вам любой эпитет... Деммед плохой
форма, называющая имена других людей... как раз тогда, когда он не совсем чувствует
сам, а?... Ты не совсем в себе чувствуешь, мне кажется, только что... А,
Monsieur Chauberin... er... прошу прощения, Шовелен..."
Он сидел там довольно удобно, положив одну тонкую руку на
изящно выточенная рукоять его меча-меча Лоренцо Ченчи, -
другой держал в руках очки в золотой оправе, через которые он рассматривал
его заклятый враг; он был одет как на бал, и его вечно
дружелюбная улыбка таилась в уголках его твердых губ.