Окрестности Тулы оросил глас грядущего поколения ся и сам, не проснувшись, тявкнул себе в сраку. Эта мысль, как сразу было замечено, не выходила у меня из головы. Возразить было нечего. Не говорил же Антон всякие странные вещи. Это мне померещилось. Или приснилось. Вот и все. С кемне бает? Но кем были эти люди и что это были за люди, не объясняло ничего. А что объяснило, что понять нельзя — эт как? Это тожевпос. И даже не только вопрос. Чо было тайной — то, о чем можно было узнавать постепенно, погружаясь в нее все глбже и глубже, или же это ставалось тайной навсегда, словно и не было ничего такого, что можно было видеть или слышать. Для чего тогд все это, если неясно, что думать о тайне, и остается ли вообще о чем думать? Оставалось одно — чувствовать, догадываться и строить предположения. А чувства должны быть крепкими. Слишком крепкими для того, чтобы с ними что-нибудь случилось. Стало быть, все это с нами было — а ничего не случилось.