По мере экономического и политического усиления, роста числа жителей

города и ставило под вопрос территориальную целостность земли[142].Подобно посаднику, воевода и тысяцкий со своей стороны заботятся о сохранении единства земли и всячески пресекают сепаратистские устремления мятежных «пригородов»[143].
По мере экономического и политического усиления, роста числа жителей, укрепления военной организации «пригороды» начинают тяготиться зависимостью от старших городов. С особой силой этот процесс разворачивается, начиная с середины XII в., когда он получает повсеместное распространение[144].Борьба старших городов с усиливающимися «пригородами» становится главным содержанием внутриволостной жизни, в ней участвуют самые широкие общественные силы, — по сути дела эта борьба носит характер межобщинного столкновения. Результат может быть двояким: либо единая прежде волость делится на несколько новых самостоятельных городов-государств, либо значение старшего города переходит к взявшему верх «пригороду».Древнерусская государственность в мировом историческом процессе
Описанная нами модель государственно-политического устройства не является чем-то особенным, свойственным лишь древнерусскому обществу механизмом. Как показывают новейшие исследования, она довольно часто встречается в мировой истории, возникая в период разложения родоплеменных отношений и в дальнейшем уступая место иным, более многообразным формам государственной организации, складывающимся в соответствии с конкретно-историческими условиями.
Принято выделять несколько форм раннегосударственной организации, последовательно сменяющих друг друга в процессе перехода к зрелым государственным образованиям: «точечные» («города-государства»), «территориальные» («территориальные царства»), «племенные княжения» и «ранние империи»[145].Не все фигурирующие в данном ряду категории можно считать бесспорными. Особенно это касается так называемых «племенных княжений», существование которых многими авторами связывается с восточнославянским обществом VІІІ–ІX вв.[146]Кроме того, в ряде случаев нарушается отмеченная в данной схеме последовательность эволюционных форм, что в частности характерно для социально-политического развития кочевых народов[147].Но тем не менее в целом приведенная схема улавливает ряд существенно важных закономерностей процесса государствогенеза.
Одной из таких закономерностей следует считать небольшой (локальный) объем первых государственных образований, строящихся на принципах территориальной общины. «Если на поздней ступени развития первобытного строя, — отмечают И. М. Дьяконов и В. А. Якобсон, — иногда создаются обширные племенные объединения (союзы племен, конфедерации), то первые государства всегда и везде образуются в небольшом объеме, а именно в объеме одной территориальной общины или чаще — нескольких тесно связанных между собой общин»[148].
Характерной чертой первых государственных образований является восходящее к родоплеменной общине и переходным к государству этнополитическим общностям единство города и сельской округи. Как показывают исследования Л. В. Даниловой, древнерусская государственность, реализовавшаяся в форме «территориальных общин-государств», представляла собой одну из разновидностей «всеобщей формы государственности на ранних стадиях вторичной мегаформации», каковой и являлось общинное государство[149].И хотя, с точки зрения формационной теории мирового исторического процесса, вторичная мегаформация предполагает формирование и углубление сословноклассовых общественных различий, на начальном ее этапе возможно существование такой формы социально-политической организации, при которой «растущая имущественная и сословно-классовая дифференциация общинников не разорвала еще общинной оболочки», «представители разных сословий входили в одни и те же общинные организации (уличанские, кончанские, городские)»[150].
Община и государство, таким образом, выступали не как социальные антиподы в том смысле, что последнее развивалось как результат разрушения и подавления первого. Соотношение между ними можно было бы охарактеризовать так: в политическом отношении община и государство представляли собой равнозначные и во многом тождественныеявления, при том, что одно не только не отрицало, но, наоборот предполагало и обуславливало второе.
Ближайшими историческими аналогиями древнерусских городов-государств можно считать древнегреческие полисы и древневосточные номы[151].Реализуемая в рамках названных сообществ модель государственной организации является достаточно устойчивой и обладает значительным жизненным ресурсом, создавая благоприятные условия для экономического, политического и культурного развития.
Настоящая работа посвящена истории Галицко-Волынской Руси XI — начала ХIII вв. Мы предполагаем, прежде всего, изучить процесс становления государственности и ее основных институтов, характер общественно-политических отношений, формирование и развитие волостной структуры. Основное наше внимание будет сосредоточено на том, что можно назвать историей внутриобщинных отношений, где главными действующими лицами выступают рядовые граждане, самодеятельное и политически организованное большинство которых приобретает решающее значение во всех сферах общественной жизни.
Разумеется, общественные отношения в Юго-Западной Руси претерпевали значительную эволюцию, что было связано с достижением внешне- и внутриполитического суверенитета вечевыми общинами главных городов земли, изменением роли князя и его дружины в различные периоды истории общины, повышением политического статуса бояр, приобретающих качества общинных лидеров, «лучших и передних мужей», предводителей земского войска и его ударной силы, а также инициаторов важнейших политических решений в мирное время. Одним словом князь, бояре и городская община — вот главные герои настоящего исследования. В этой, если можно так выразиться, формуле, на наш взгляд, фокусируется основное содержание социально-политических отношений в домонгольский период русской истории.

Глава первая.
Общественные отношения и политический строй Галицко-Волынской Руси в историографии
Начало изучения истории Юго-Западной Руси: Д. И. Зубрицкий и его последователи
Первые сочинения по истории Галичины и Волыни появились в конце ХVIII в. Они принадлежат перу австрийских историков Л. А. Гебхарда, Й. А. Хоппе, Й. X. Энгеля[152].Поводом к написанию этих работ стало присоединение Галиции к Австрийской империи в результате первого раздела Польши (1772 г.). Особо выделяются в этом ряду произведения Й. X. Энгеля: будучи учеником знаменитого А. Л. Шлёцера, он сам внес немалый вклад в развитие исторической науки и, по оценке позднейших исследователей, «был ученым, который стоял в первом ряду историков своего времени»[153].Главной задачей Энгеля и его ближайших коллег являлось обоснование исторических прав Австрии и Венгрии на западноукраинские земли, и поэтому основное внимание они уделяли доказательству династической принадлежности Галиции венгерским королям, а, следовательно, и Габсбургам.
Работы австрийских историков содержат лишь весьма поверхностный обзор событий политической истории Юго-Западной Руси, основанный на очень неполном материале, взятом почти исключительно из польских источников, использованных не критически[154].Только Й. X. Энгель был до некоторой степени знаком с русскими источниками, но не в подлиннике, а в обработке А. Л. Шлёцера. То же самое можно сказать и о написанном в конце ХVIII в. трактате датского историка Π. Ф. Сума «Историческое рассуждение о Галиции и Лодомерии», опубликованном в русском переводе более чем полвека спустя[155].Тогда же в периодической печати стали появляться сочинения краеведческого плана, большей частью анонимные, посвященные истории отдельных червонорусских городови удельных княжеств[156].В 1809 г. увидела свет книга, в которой впервые затрагивались вопросы раннесредневековой истории Волыни[157].
Важной вехой в изучении истории Юго-Западной Руси стало открытие и публикация Ипатьевской летописи — одного из главнейших литературных памятников Древней Руси, заключительная часть которого — Галицко-Волынская летопись — содержит основные сведения по истории Галичины и Волыни за ХIII столетие. Открытый Н. М. Карамзиным древнейший список летописи был опубликован им в извлечениях в примечаниях к «Истории Государства Российского», а затем, в 1843 г., полностью — в составе 1-го издания Полного собрания русских летописей[158].Это послужило толчком к созданию новых трудов, рассматривающих историческое прошлое Юго-Западного края как составную часть общерусской истории.
Следующий шаг был сделан в середине XIX в., когда появилось сразу несколько обстоятельных трудов, выполненных профессиональными историками и основанных на критическом использовании всех известных тогда письменных источников, включая вновь вводимые в оборот архивные материалы, а также результаты первых археологических исследований на территории Галичины и Волыни. В этой связи следует отметить работы Львовского архивариуса и видного общественного деятеля, члена так называемой «Русской партии», ратовавшей за присоединение к России, Д. И. Зубрицкого[159],члена Общества истории и древностей российских, а также известного переводчика греческих и римских классиков А. С. Клеванова[160]и профессора Львовского университета И. И. Шараневича[161].
Монографии этих исследователей и особенно трехтомный труд Д. И. Зубрицкого, написанный под сильным влиянием научного мировоззрения и литературной манеры Η. М. Карамзина, содержат подробный и обстоятельный разбор политической истории, сводимой, главным образом, к междукняжеским отношениям. Проблема общественно-политического строя, значения княжеской власти, роли местного боярства и положения простого народа в них специально не поднимается; высказываются только отдельные замечания и характеристики, в которых, однако, уже просматриваются контуры некоторых будущих историографических построений, в частности, глубоко укоренившегося впоследствии отношения к галицким боярам: «неверные» бояре Галича, находим у названных авторов, преисполнены стремления «к стеснению власти законных государей».
«История» Д. И. Зубрицкого, доведенная до событий 1337 г.[162],и по сей день остается самым содержательным и скрупулезным обзором древней истории Галичины, выполненным с привлечением максимально широкого для своего времени круга разнообразных источников, в том числе фольклорных, которые едва только начали привлекать к себе внимание историков[163].Кроме того, это произведение, написанное на русском языке, имело огромное общественное значение, способствовало подъему национально-освободительного движения в Галиции, имевшего целью, в том числе, распространение русского языка как языка национальной науки и литературы[164].
Научно-просветительская деятельность Зубрицкого вызвала широкий всплеск общественного интереса к историческому прошлому Юго-Западной Руси не только в самой Галиции, но и в России, что нашло отражение на страницах периодической печати[165].Непосредственным откликом на публикацию в Москве его «Критико-исторической повести…», представлявшей собой в основном сборник отдельных заметок и наблюдений, стала упомянутая выше монография А. С. Клеванова, охватывающая весь период самостоятельного существования Юго-Западной Руси и ставящая целью дать систематическое описание основных событий политической истории края. Особенностью этого сочинения является стремление автора использовать исключительно сведения русских источников, преимущественно Ипатьевской летописи, и полное пренебрежение к иностранным свидетельствам, которые он считал «неосновательными и недостойными доверия».
Еще больше продолжателей дела Д. И. Зубрицкого было в самой Галиции. В 60–80-е годы XIX в. развернул свою научную деятельность И. И. Шараневич. Помимо упомянутой общей «Истории Галицко-Володимирской Руси» его перу