Не только с точки зрения методологии, но и в плане интерпретации конкретно-исторического материала

Не только с точки зрения методологии, но и в плане интерпретации конкретно-исторического материала концепция «дружинного государства» дает сбои, что вынуждены признать даже некоторые ее сторонники. Особенно наглядно это проступает в свете сравнительно-исторического анализа, при проведении параллелей с историей западнославянских государств, показывающих, что параметры «дружинной государственности» плохо применимы к Древней Руси: «Что касается главной особенности "дружинного государства" — использования дружины как основного или даже единственного аппарата управления, то, — по мнению Е. А. Шинакова, — это можно отнести лишь к Польше»; на Руси сохраняли свое значение другие органы власти и управления и, прежде всего, вече[84].Боярская дума — «третий элемент» общинной государственности
Третьим институтом общинной государственности является боярская дума («совет»), приходящая на смену совету старейшин родоплеменной эпохи[85].Боярская дума не имеет четко зафиксированного статуса в писаном праве, более того, в древнерусских источниках вообще не отмечено случаев упоминания самого этого выражения (оно появляется в памятниках более позднего времени). Однако обычай требовал от князя обязательного согласования своих действий с советниками, «лучшими»и «смыслеными мужами», и таковыми были бояре. «Где бояре думающей, где мужи храборьствующеи», — восклицает после поражения от половцев северский князь Игорь Святославич[86].Из этих слов видно, что в представлениях людей XII в. бояре, в отличие от простых воинов — храбрых ратников, воспринимались как мужи «думающие» или «думцы», что, безусловно, связано с их функцией главных княжеских советников.
Памятники показывают, сколь велика была роль боярского совета в политических делах. Юрий Долгорукий хотел передать Киев Вячеславу, но «бояре же размолвиша Дюргя, рекоуче: "Братоу твоемоу не оудержати Киева; да не боудеть его ни тобе, ни оному". Дюргеви же послушавшю бояръ»[87].В совещаниях с князем принимали участие и его дружинники, но значение главных думцев, безусловно, сохранялось за боярами. Во время борьбы Изяслава и Ростислава с Юрием и его союзниками отмечен такой эпизод: «И то оуслышавша Изяславъ и Ростиславъ… и начаста доумати с моужи своими и с дроужиною и с Черными Клобоукы»[88].Позднее о тех же князьях сказано: «съзваша бояры свое и всю дружиноу свою, и нача доумати с ними»[89].Отказ или пренебрежение князя «думой» с боярами вредил нормальной жизни общины: в подобных случаях говорилось, что «людем не доходити княже правды»[90].Вот почему такой князь вызывал резкое раздражение и осуждение общины и запросто мог поплатиться своим княжеским столом, как, например, галицкий князь Владимир Ярославич, изгнанный горожанами за то, что был «любезнивъ питию многомоу, и доумы не любяшеть с моужми своими»[91].
Трудно согласиться с В. И. Сергеевичем, отказывавшимся признать в думе постоянно действующий орган управления и видевшим в ней «только акт думания, действие советывания князя с людьми, которым он доверяет», к которым он обращается только когда считает это для себя необходимым, и совет которых не имеет для него никакой обязательной силы. Однако даже при таком понимании думы ученый признавал, что князь не может обойтись без совещаний с «думцами» и должен убеждать их «в целесообразности своих намерений», а при несогласии «думцев» «князю приходилось отказываться от задуманного им действия»[92].
В. О. Ключевский, автор единственного в отечественной историографии обобщающего труда о боярской думе Древней Руси, полагал, что последняя являлась постоянно действующим учреждением. Несмотря на то, что «князю принадлежит выбор советников; он мог изменять состав своего совета, но не считал возможным остаться совсембез советников, мог разойтись с лицами, но не мог обойтись без учреждения». На вопрос о политическом статусе боярской думы ученый дает весьма уклончивый ответ, который, по его словам, «легче почувствовать, чем формулировать»: «Думаем, что не может быть и речи ни о совещательном, ни об обязательном голосе (бояр-советников. —А.М.)… Совещание с боярами было неполитическим правомбояр или обязанностью князя, апрактическим удобствомдля обеих сторон… Из совокупности условий вытекала для князя и практическая необходимость совещаться с боярами и возможность не принять их мнение в ином случае. Смешивать политическую обязательность с практической необходимостью значит рисковать утратить самое понятие о праве… Обязательность — понятие из области права,а необходимость — простой факт»[93].
Формулировка В. О. Ключевского только затемняет вопрос, поскольку в ней совершенно неправомерно противопоставляется факт повседневной жизни и правовая норма как нечто совершенно противоположное и несовместимое. В сфере обычного права, справедливо полагает М. А. Дьяконов: «факт и право не только не могут быть противополагаемы, но нередко не могут быть и разграничены: право рождается из фактов, в фактах, т. е. в практике, выражается и практикой поддерживается. Явления, порождаемые практической необходимостью, служат самой благоприятной почвой для создания господствующей практики, т. е. для зарождения и укрепления обычного правила»[94].
Закономерным итогом развития взглядов отечественных ученых на боярскую думу Древней Руси стал вывод о том, что этот постоянно действующий орган являлся необходимым институтом государственной власти и управления, «третьим элементом» древнерусской государственности, воплощавшим «аристократическое начало», так как думу составляли «лучшие люди земли» — княжие мужи и бояре. Практика показывает, что князья обязаны были совещаться с боярами, неисполнение этого правила влекло за собой весьма тяжелые последствия для князя, а также нарушало нормальную политическую жизнь земли[95].
В советской историографии интерес к боярской думе в значительной степени был утрачен. Ее стали рассматривать как социально-политический институт феодального общества. Признавая за думой (советом) статус постоянно действующего учреждения, историки констатировали и его тесную связь с князем, не только в политическом, но и в классовом отношениях. В итоге боярская дума вновь стала восприниматься как политически несамостоятельный орган, как совет при князе, состоящий лишь из княжеских дружинников, мнение которых не имело никакой обязательной силы[96].
В нашем понимании значение боярской думы в древнерусском обществе было иным. Она приходит на смену совету старейшин родоплеменной эпохи, существовавшему у восточных славян в период так называемой «военной демократии» и во многом наследует его высокий общественный статус. Становясь «третьим элементом» формирующейся общинной государственности, дума занимает место в ряду главных институтов государственной власти. Справедливость наших слов подтверждается выводом ученых о том, что древнерусское боярство, сменяющее родовую аристократию, наследует социальный статус и функции старой знати — лидеров, управляющих обществом[97].Именно из таких наиболее влиятельных представителей городской общины, земских бояр формируется основной состав боярской думы. Вот почему так часто боярские «советы» совпадают с принимаемыми следом вечевыми решениями, а князь, не нашедший поддержки бояр, как правило, не находит ее и на вече[98].Древнерусская волость: города и «пригороды»
В целом политический строй Древней Руси можно характеризовать как демократический. Города-земли домонгольского периода — это вечевые республики, где в делах государственной власти и управления участвовали самые широкие общественные силы. Древнерусская демократия не знает представительных форм и носит непосредственный характер. Вече — верховный орган власти — не являлось парламентом, состоящим из наделенных соответствующими полномочиями народных представителей. Каждый полноправный гражданин, свободный общинник имел право и возможность непосредственно участвовать в политической жизни и своим голосом на вече оказывать влияние на все важнейшие государственные решения. Последнее, впрочем, нуждается в некотором уточнении.
Особенностью древнерусской государственности являлся тот факт, что носителем публичной власти выступала община старшего города, в ее руках концентрировалась принудительная власть по отношению к жителям «пригородов» и волости в целом. Решение столичной вечевой общины было обязательным для всех волошан, — такой порядок распространялся на все важнейшие сферы общественной жизни — политическую, административную, судебную, финансовую, военную. «Новгородци бо изначала и Смолняне, и Кыяне, и Полочане, и вся власти яко-же на думу на веча сходятся; на что же старейший сдумають, на томь же пригороди стануть», — читаем в летописи[99].
Приведенный текст неоднократно становился предметом самого тщательного исследования. Сторонники раннего утверждения на Руси феодально-монархического строя доказывали, что в данном известии речь идет лишь о представителях знати — князьях и боярах Новгорода, Киева, Смоленска и других городов, которые одни собираются на думу или вечевой совет и все решают за простых людей[100].Высказывалось мнение, будто в источнике говорится об уже отживших свой век порядках, и что во времена летописца население старших городов складывалось в основном из феодальной знати и потому противостояло «пригородам», населенным простым ремесленным и торговым людом[101].
Неосновательность подобных интерпретаций убедительно показал И. Я. Фроянов. Выражение «власти», употребляемое летописцем, в данном случае есть всего лишь неполногласная форма выражения «волости» («вся власти» = «все волости»), это доказывает свободная взаимозаменяемость обеих форм в древнерусских текстах; обе они соответствуют одному и тому же понятию —волость,т. е.земля, область, территориальная единица[102].Общая оценка летописного сообщения о вече старших городов и «пригородов» может сводиться к следующему: веча являются думой волости, созываются на Руси всюду; вечевой приговор старших городов принимается к исполнению «пригородами»[103].Что касается «изначальности» вечевых сходов, то летописец говорит о ней «не в общей и отвлеченной форме, а в непосредственном соотношении с жизнью старших городови пригородов. Его исторический взор значительно короче, чем может показаться при беглом знакомстве с летописью. Он обрывается за порогом социально-политической системы, обозначаемой понятиями "волость", "старший город", "пригород". Вот почему летописное «изначала» не старше волостного быта, запечатленного памятниками XII в.»[104].
Следы этого быта мы находим на протяжении всего домонгольского периода. Мысль о второстепенном значении «пригорода» звучит в словах князя Мстислава Мстиславича по поводу захвата другим князем Ярославом Всеволодовичем новгородского «пригорода» Торжка: «Да не будет Новый Торгъ над Новымгородомъ, ни Новъгород под Торжькомъ»[105].Еще резче оттенен рассказ летописца о столкновении ростовцеви суздальцев с владимирцами; в уста жителей старших городов Ростоваи Суздаля летопись влагает следующие слова: «Како намъ любо, такоже створимъ, Володимерь есть пригородъ нашь»[106].В дальнейшем, когда страсти разгораются с большей силой, ростовцы и суздальцы решают сурово наказать непокорный «пригород» и его жителей: «Пожьжемъ и, пакы ли посадника в кемь посадимъ; то суть наши холоп и каменьници»[107].«Хотя эти речи, — справедливо замечает М. А. Дьяконов, — сам летописец называет величавыми, внушенными высокоумием, но они все же показывают, как позволяли себе правящие силы старших городов смотреть на свои пригороды»[108].
Неравноправие общин и отношения зависимости внутри отдельных этнополитических образований складывалось еще в догосударственную эпоху. Как известно, появление социального неравенства внутри родовых общин, родов, племен и других объединений, связанных кровнородственными отношениями, было затруднено, поэтому оно возникало прежде всего во взаимоотношениях отдельных общностей. Господство общины «старшего города» над подвластной территорией — одно из главных условий существование общинной государственности, общинной формы социальной организации. Наличие общих политических задач консолидировало общину, сглаживало внутренние противоречия; необходимость сохранения и укрепления своего положения в земле поддерживала дух коллективизма и солидарности, гражданской сплоченности.