Из писем А. Б. Куракина государыне Марии Федоровне
Шавли, 20 июня 1807 г.
Государыня,
Я имел счастье получить три письма от вашего императорского величества от 1, 2 и 5 июня. Первое я получил в Юрбурге, второе в Таурогене, а последнее сегодня вечером здесь в Шавлях.
Оставляя Тильзит, я пожелал увидеться с генералом Эссеном (Петр Кириллович), не покидавшим постели вследствие своей раны. Тут сказали мне, что великий князь (Константин Павлович) внезапно вернулся. Это меня встревожило, и я тотчас же к нему отправился; он сообщил мне, что доехав до Инстербурга, он уже потерял возможность соединиться с армией, так как французы опустошали окрестности и что он вернулся в Тильзит, чтобы там ожидать событий.
Я приехал в Юрбург на другой день довольно рано. Мост на Немане, сделавшийся необходимым по трудным обстоятельствам настоящего времени, чтобы служить сообщением с главным убежищем для наших войск и, в особенности для наших раненых, был еще не готов и не мог быть готов скорее, как через пятнадцать дней, хотя государь, сознавая всю необходимость этого моста, сам приказал его построить в конце зимы.
Четыре плохих парома служили единственным средством переправы через реку и конечно не были достаточны для множества людей, нуждавшихся в перевозе. Весь прусский берег был загроможден нашими ранеными всех чинов, прибывшими из-под Фридланда: одни лежа неподвижно на повозках, другие пешком, они прибывали сюда постоянно в течение нескольких дней, и большая часть их принуждена была, без всякой помощи и защиты от солнечного зноя и ночного холода, ждать целые дни, пока их перевезут в Юрбург, лежащий на другом берегу Немана.
Юрбург небольшой городок, не мог вместить всех наших раненых: так заметно число их возрастало. Комендант принужден был по мере их прибытия размещать их в соседних деревнях. Я говорил с полковниками и офицерами главного штаба, лежавшими на телегах среди городских улиц; им со времени битвы еще не были сделаны перевязки, хотя многие из них получили весьма опасные раны.
Все они, а особенно небогатые офицеры, жаловались, что им не выдано за две трети их скромное жалованье и что у них нет ни гроша в кармане, чтобы купить кусок хлеба. Все говорили, что в армии недостаточно медиков и что двух или трех хирургов, бывших в Юрбурге, слишком мало по числу больных, которые требуют перевязи и леченья.
Все единодушно обвиняли Беннигсена в том, что он проиграл битву при Фридланде и погубил наши лучшие войска вследствие своих дурных распоряжений, несообразных с самыми основными правилами военного искусства.
Наша армия имела позади себя реку и город, а спереди лес, скрывавший батареи неприятеля и действительные его силы. Наши выстрелы или вовсе не доставали до неприятеля или делали ему мало вреда; когда же они перемежались, неприятель громил нас рикошетными пулями и батареями, на которых, как говорят, были даже осадные орудия.
Беннигсен долго полагал, что он имеет лишь перестрелку с двенадцатитысячным корпусом; но французская армия, скрытая лесом, постоянно подкрепляла сражавшиеся войска свежими силами и принудила нас наконец, уступить ей победу.
Что бы ни говорили официальные донесения, но наши раненые утверждают, что поражение наше было полное и что мы должны были потерять убитыми и ранеными около 20000 человек.
Беннигсен же определяет нашу потерю только в половину; но он сознается однако, что у нас было почти столько же, если не более мародеров. Если прибавить их к убитым и раненым, как их объявляет Беннигсен, то настоящая потеря нашей армии все-таки оказывается весьма значительна и не ниже той, какую показывают наши раненые.
Последствия этого пагубного дня не позволяют считать его сомнительным: Кёнигсберг очищен и взят. Беннигсен вынужден был стянуть все отдельные корпуса к себе и, преследуемый по пятам неприятелем, постоянно отступал. Он не мог удержаться ни при Белау, ни за Прегелем и должен был своротить на Тильзит; там, перейдя мост, он сжег его, и теперь он, вероятно, стоит против Тильзита по сю сторону Немана.
Полагают, что силы его в настоящее время не превышают 60000 человек; такое количество едва достаточно для оборонительных действий. Потеряв все наши запасы, при трудности возобновить их, при общем нерасположении наших войск к новым битвам, мы уже не имеем никакой возможности перейти снова к наступательным действиям; да как нам об этом и мечтать, когда мы должны за все опасаться, даже и за успех нашей обороны от неприятеля, гордого своими победами, гордого счастьем и талантами своих полководцев и нападающего на нас с силами гораздо большими, чем наши!
Остатки большой армии Беннигсена, корпус Толстого, если только Массена даст ему возможность ретироваться, да две вновь сформированные дивизии Лобанова и Горчакова должны одни теперь охранять наши границы и их целость. У нас нет резервной армии, наша милиция еще не вооружена и не обучена, новый набор рекрут не только еще не сделан, но даже и не объявлен. Никогда положение наше не было так затруднительно; нам остается ожидать спасения только от Бога и от этой преданности отечеству и государю, которой в такой высокой степени одушевлен наш добрый народ.
Отменный знак доверия, оказанный государем кн. Дмитрию Лобанову (Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский, двоюродный брат Куракина. После проигранного под Фридландом сражения был послан Александром I к Наполеону для начала переговоров по подписанию мира, который и подписал от имени России вместе с двоюродным братом князем Куракиным), конечно, уже известен в. им. величеству.
Искренно желаю, чтоб ответ, который он получит, дошел бы до нас как можно скорее и чтоб ответ этот не возбудил нашего негодования, напротив мог бы послужить первым шагом к миру.
Обстоятельства, в которых мы в настоящее время должны его заключить (Тильзитский мирный договор был подписан 25 июня 1807 г.), слишком неблагоприятны, чтобы мы могли еще упорствовать в требовании того, чего требовали прежде. Заключая мир, если только есть еще возможность заключить его приличным образом, мы, к несчастью, можем позаботиться лишь о том, чтобы заключить его на условиях по возможности менее тяжких. Вот до чего мы дошли!
Волнение и скорбь, ощущаемые мною, выше всякого выражения, а прибавив к этому тяжелое чувство, испытанное мною при виде наших раненых в Юрбурге, я могу сказать, что никогда еще я не имел испытания столь сильного и столь тяжкого.
Я забыл упомянуть что его высочество великий князь (Константин Павлович), не желая увеличивать трофеи неприятеля, имел предосторожность отправить в юрбургское депо под хорошим прикрытием все знамена, порученные его хранению. Два его полка конногвардейцев и улан отличились, но много потерпели при Фридланде. По болезни Янковича конною гвардией командовал Адам Чарторижский.
Сердце мое, переполненное горестью, заставило меня говорить в. и. величеству о событиях, относящихся к государственному благу и только косвенно касающихся меня самого. Чтобы перейти к тому, что относится лично ко мне, я должен возвратиться ко дню моего приезда в Юрбург.
Я туда приехал в лодке, экипажи же свои должен был оставить по ту сторону Немана, и они прибыли только ночью. Е. и. величество, государь император (Александр I), был проездом в Юрбурге в то время, как я приехал: потому что, узнав в Олитте о Фридландской битве, он успел только осмотреть два полка из дивизии Лобанова и поспешил прибыть в Тауроген, чтоб быть ближе к театру войны.
При свидании с государем в Юрбурге, я получил от него приказание следовать за ним в Тауроген; приехав на третий день рано утром в Тауроген, я с удивлением узнал, что лошади для государя были уже готовы и что он едет в Шавли, где к нему должен присоединиться король Прусский. Во время представления моего государю в Таурогоне он сообщил мне, что сейчас получил ответ в. и. величества на замечания, переданные вам мною от имени его величества (о переговорах о возможном замужестве в.к. Екатерины Павловны с имп. Францем II) , что он поговорит со мною об этом здесь и чтобы я за ним следовал.
Я тотчас же поехал, и вот я в Шавлях. Я проехал десять немецких миль (7,586 км) из Тильзита в Юрбург, семь из Юрбурга в Тауроген и 16 из Таурогена сюда. Если я еще поеду в Вену, то я сразу проеду еще 100 немецких миль сверх того, что уже проехал.
Приведенный в нетерпение дурной дорогой, чтобы приехать поскорее, я оставил карету и пересел в маленькую бричку моего курьера: но по оплошности крестьянина, правившего лошадьми, бричка опрокинулась всеми четырьмя колесами к верху.
Хоть я и не спал, но ехал с закрытыми глазами, я не успел воспользоваться руками, чтобы сделать падение менее чувствительным. Шапка моя свалилась, и я получил сильный удар в лоб, повыше правого глаза; боль была так сильна, что в первую минуту я опасался повреждения черепа, но к счастью я отделался только ссадиной да большой шишкой на лбу.
Бричка и все что в ней лежало, накрыли меня совершенно; я был далеко от других моих экипажей, один на большой дороге, имея при себе лишь одного слугу, сидевшего рядом с ямщиком; оба они не сумели рассмотреть лежавшей перед ними дороги.
С большим трудом высвободили они меня из-под лежавшей на мне тяжести; не менее труда стоило мне также подняться на ноги, которые все еще не повинуются мне и во время падения не были пощажены.
Я перевязал лоб и, не прибегая ни к каким лекарствам, кроме давления стали (?), надеюсь, что она поможет мне представиться завтра государю (здесь: князь Куракин был известен как весьма изнеженный человек, и попасть в такую передрягу было для него особенно чувствительно).
Завтра приедет сюда король Прусский.
Не нахожу слов выразить мою признательность в. величеству за милостивое доставление письма от г-жи Литты (гр. Екатерина Васильевна). Письмо это преимущественно содержит выражения глубокого к вам почтения и желание, чтобы в. и. величество знали, как сильно она чувствует все ваши благодеяния и в какой степени она предана вам всем сердцем.
Хотя в. величество жалуетесь, что в ваших комнатах Таврического дворца вы терпите от излишней жары, но воздух, которым вы дышите, и виды, которыми пользуетесь, гораздо лучше чем в Зимнем дворце, и я со своей стороны очень рад, что вы уже там.
По всему видно, что государь незаметно приближается к эпохе своего возвращения в Петербург, а потому я льщу себя надеждой, что при этом ваше величество будете иметь удовольствие провести еще два месяца нынешнего лета в Павловском.
Прося в. и. величество заявить великой княжне Екатерине (Павловне), что я вполне счастлив узнать, что она не забыла меня, оканчиваю уверением в моем глубоком почтении, с которым имею честь быть и пр.
Р. S. Надеюсь, что в. величество получили последнее мое письмо из Тильзита, от 9 июня, которое я отправил с эстафетой в конверте моих банкиров мемельского и петербургская. Прошу в. величество, благоволите напомнить обо мне старому моему другу г-же Нелидовой и графине Ливен.
Шавли, 22 июня 1807 г.
Я должен еще донести в. величеству, тоже по приказанию государя, о конфиденциальном разговоре, который я имел с ним нынешний вечер, прежде чем было известно о заключении перемирия.
Сообщая государю о письме в. величества от 7 числа, полученном мною сегодня, я ему сказал, что вы беспокоитесь, не получая четыре дня от него никакого известия, между тем как, по городским слухам битва была кровопролитная.
Государь отвечал, что слухи о Гейльсбергской битве не могли быть распущены никем, кроме как адъютантом великого князя Озеровым, который выпросил себе у в. к. позволение повидаться с женой по случаю ее родов: что великий князь дал Озерову это позволение самовольно; что позволения и отлучки подобного рода дают самый дурной пример войску, если они уж однажды допущены, то потом трудно отказать другим офицерам, которые могут обращаться с подобной же просьбой.
Государь прибавил, что он всегда извещал в. величество весьма точно обо всем и сообщал, даже в подлиннике получаемые им донесения о наших наиболее важных успехах и даже послал вам донесение Беннигсена о Гейльсбергской битве на другой день по получении.
При этом случае государь исчислил мне все основания, заставляющие его желать мира, и который давно уже глубоко начертан в моем сердце.
Он говорил, что мы потеряли ужасающее число офицеров и солдат, что все наши генералы, и в особенности лучшие, ранены или больны; что в армии только пять-шесть генерал-лейтенантов, которые напр. Горчаков, Уваров и Голицын не имеют ни опытности, ни военных талантов, и что, следовательно у нас нет сведущих начальников, способных командовать войсками и отдельными корпусами, и ему невозможно, что совершенно неоспоримо, продолжать войну одному, без помощи союзников.
Что Англия ведет себя дурно с самого начала и теперь дала весьма незначительное обещание выставить войско в 10-12 тысяч, не определяя с точностью к какому сроку, и это войско придет уже слишком поздно; что лорд Гауер, уполномоченный на это обещание, прибавил также, что Англия в состоянии располагать лишь 2 миллионами 200 тыс. фунтов стерлингов в год для поддержки своих связей на материке, и что эту сумму должно распределить между Россией, Пруссией и Австрией.
Что такое незначительное денежное пособие не облегчит государя в больших издержках, которые он должен принять на себя; что он льстит себя надеждой, что Франция не захочет изменять наши границы и что для вознаграждения Пруссии за ее владения он полагает предложить равносильные в виде Молдавии, Валахии и 7 Ионических островов; что наконец бывают обстоятельства, в которых нужно думать преимущественно о самосохранении и не руководствоваться никакими правилами кроме мысли о благе государства: это также величайшая истина.
Я осмелился передать государю жалобы раненых офицеров, виденных мною в Юрбурге, на неуплату им и вообще всей армии жалованья за 2 трети.
Государь воскликнул, что этого никогда бы не должно быть, что он всегда препровождал в армию значительные суммы, достаточные на ее нужды, и что это служит новым доказательством дурного управления чиновников и казнокрадства ген. Беннигсена, который богател на счет войсковых сумм, что г-жа Беннигсен подвигает своего мужа на все любостяжательные действия.
Что он понять не может, каким образом о Беннигсене имеют в столице такое высокое мнение; что его нимало не уважают в армии, все находят его вялым и слабым в управлении; что он после каждой битвы только все отступает, вместо того, чтоб итти вперед, как привык русский солдат и как это всегда делал Суворов, и что нашими победами при Пултуске и Эйлау мы обязаны не ему и его мнимым талантам, а единственно доблести наших войск.
Государь принял решение возвратиться в Тауроген, чтоб облегчить заключение перемирия; теперь, когда перемирие уже заключено, он все-таки отправился туда, для того, чтобы лучше направить и ускорить составление окончательного мирного трактата. Он взял с собой только Будберга, Толстого и Ливена. Остальная часть свиты осталась здесь.
Наша армия перешла мост на Немане близ Тильзита, и сжегши его, стала на другом берегу реки. Но быстрота Бонапарта так велика, что он уже в Тильзите со всеми своими силами и поместился в том самом доме, который занимал государь. Многие из его корпусов выступили вперед на разных пунктах даже до Немана, и между прочим, как говорят, до Кедуллена, лежащего против Юрбурга, который остается без всякой защиты, а между тем в настоящее время служит убежищем всех наших, раненных в гибельный Фридландский день. Итак, сколько оснований прекратить военные действия и уладить с Францией как можно скорее!
Король Прусский со свитой, состоящею из маршала Калькройта и министра Гарденберга, с его адъютантом Яго, уезжает завтра рано утром, чтобы встретиться в Таурогене с государем. Вести переговоры с Бонапартом от лица своего государя будет маршал Калькройт.
#librapress