Жизнь не книга сказок с волшебными палочками, скатертями самобранками, коврами самолётами. В сказках на каждую беду то три богатыря явятся, то добрая фея из -за угла выглянет. Глядишь - потери обернулись прибылью, испытания завершились победой, а ошибки растаяли без следа.
В реале только "сами с усами": через слёзы, мозоли. Любовь, дружбу, сродственность, бескорыстную доброту никто не отменял, конечно. Но это, как кому повезёт.
Сёстры Глаша и Женя, восемнадцати и четырнадцати лет, в один миг осиротели. Вот только отец укладывал в мотоциклетную коляску мешки с картошкой, луком, морквой, семечками.
Мать решала сколько взять яиц на продажу, чтоб самим не скучать без яишенки (несушки в последнее время капризничали) и искала куда запропастилась бумажка с названием лекарства от девичьего недомоганья, накануне фельдшером Таней подсказанного.
"Ну, оставайтесь. Глаша, ты уж перемогнись. Распродадим и сразу в аптеку," - женщина отчего-то перекрестила дочерей, хотя в церковь ноги не стаптывала. "Беда с вами, девками,"- пробурчал отец. "Ну, да. То носим, то рожаем, то скидываем, пока вы на балалайке бренчите,"- беззлобно откликнулась жена.
У Глаши потом годы картинка перед глазами стояла - мама в чёрном трико под цветастым платьем, усаживается позади отца. Оба в фуфайках, в шлемах. Мотоцикл ещё буксовал из-за грязи после ночного дождя.
А часа через три, в избу вошёл председатель колхоза и, будто ведро беды вылил: "Крепитесь, девоньки. Позвонили, сказали... Тридцать килОметров ваши до города не доехали. Занесло. Грязь, дорога после дождя каток. Враз передовой доярки и лучшего комбайнёра лишились. Вам, конечно, тяжельче. Но не оставим, поддержим. За трудодни родительские получите с премией. И так - дрова на зиму, коровку вашу на колхозное довольствие определим... Эх!" - махнул рукой и вышел, сгорбившись.
"Глаша, это что же? Мама, папа..."- Женя испуганно смотрела на сестру. Та, как снег белая, прошелестела:"Не может быть. Переломались просто, без сознания, а врачи не разобрались." И зарыдала.
Похоронами, поминками занималась вся деревня, не привлекая несчастных сестёр. Они ходили, как тени, еле переставляя ноги. Председатель не обманул ни про дрова, ни про корову и деньгами не обидел.
Пообещал:"Пока Женьке 18 лет не исполнится - колхозное шефство над вами останется . А уж опосля, в разряд окончательно взрослых перейдёте. Замуж бы тебе, Глаша, выйти. Хотя..."
В Глафире, стройной, с густыми пшеничными волосами, парни невесту не видели. Левый глаз девушки закрывало врождённое бельмо. Какое уж тут - замуж! Впрочем, февральским поздним вечером, дворовый пёс Верный залился злым, ничего хорошего не предвещающим лаем. Глаша, накинув шаль, выскочила на крыльцо: "Дядька Фёдор?"
Обходя стороной пса, беснующегося на цепи, на крыльцо поднялся местный кузнец - вдовый, неприятный мужик с бородой. Он уж с месяц смущал Глашу странными намёками при встрече. Ещё куль с мясом приносил, свинью зарезав, но девушка от гостинца категорически отказалась.
И вот теперь он дышал ей в лицо чесноком, притягивая к себе:"Не боись, Глаша, не опозорю. Честь по чести женюсь. Глаз у тебя слепой, зато телом сладкая, молодая. Из детей при мне только младший сынок остался, так и его год спустя в армию провожу. Новеньких детишек нарожаем, а ?"
Глаша попыталась вырваться, вразумляя наглеца:"Не любы вы мне. Пустите. Я председателю пожалуюсь!" Но это ещё больше распалило поклонника:"А чтоб не пожаловалась, я тебя в баньке попарю - вы ведь топили, чую. Наутро пойдёшь председателя на свадьбу приглашать. Соглашайся, Глаша, кому ты ещё нужна?"
На возню возле двери выглянула Женька и сообразив что к чему, метнулась к метавшемуся на цепи псу. Не освободила от цепи, а вытащила ограничитель длинны, и через секунду мохнатый защитник уже драл тулуп кузнеца. Теперь он мечтал, как уйти, по бабьи визжа.
Не хотелось, но дали такую возможность, оттащив Верного. "Пристрелю гада и вы, дуры, попомните!" - оказавшись за калиткой, прокричал Фёдор. Спасителя завели в дом, наполнив собачью миску своим ужином. Вдруг Глаша сказала:"А может, он прав? Вышла бы за него, и ты бы получше прикрыта была. На меня и впрямь никто не позарится."
"Он тебе хоть малёк нравится?"- спросила сестрёнка. Глафира грустно усмехнулась: "Как рвотный порошок." Женя прижалась к боку сестры худеньким телом:
"Тогда не жалей, Глашенька. Я скоро школу закончу, в город уеду. Работу найду денежную. Замуж за большого начальника выйду, чтоб всё у него было. Я красивая, знаю. Мама с тятей говорили:"Королевишна." Так я, как разживусь, тебя к себе заберу - первым условием это мужу поставлю. В городе врачи хорошие, они тебе глазик очистят."
Долго сидели обнявшись. Глаша, перебирая льняные кудри сестры, шептала:"И впрямь, справимся. Я, конечно, ещё не передовая доярка, но уже хвалят и зарплата растёт. Колхоз помогает. Умница ты моя, королевишна."
... Пролетело семь лет. Глаша колхозных коров доила, дома хозяйствовала. Женя после школы городской стала, хотя лучшие парни её наперебой за себя звали. Первое время жила у своих, тоже деревню покинувших, а потом на съёмную квартиру переехала. Она курсы секретарей - делопроизводителей закончила и украсила собой приёмную большого начальника.
Редко навещая сестру, выглядела нарядно и счастливо. Говорила:"Ни в чём не нуждаюсь. Каждую неделю маникюр делаю. Если, скажем, в ресторан иду, над волосами мастер колдует. Глаша пугалась:"Разве порядочные девушки ходят в рестораны? А пристанет кто?"
Женька хохотала:"Деревня ты моя, дорогая! Да не одна я хожу. С интересным мужчиной - Георгием. Он мой начальник и у нас любовь. Взрослая, если ты понимаешь о чём я."
Глаша ладонь к губам прижимала:"Нехорошо это, Женечка. А замуж, что ж - не зовёт?" Тут сестра грустнела немного:"Увы, женат. Но он только приличия соблюдает, пока дети растут. Будет, будет у меня на пальце кольцо, не расстраивайся. Переждать надо. " В гости к себе Женя Глафиру не приглашала, "колхозные," как она говорила, гостинцы не брала, а от денег не отказывалась.
Два года спустя, Евгения приехала слегка располневшей и с чемоданом. Без длинных вступлений, сообщила, что беременна - через два месяца рожать. Обручального кольца по прежнему не было и Глаша посоветовала: "Ты говори деревенским, что замужем, но муж занятой человек. А ты, мол, на деревенский воздух приехала. А после рождения дитя, отбрешемся, как - нибудь."
Женя нервно заходила по комнате, подбирая слова:"Глаша, я вообще-то планировала после родов не более полугода задержаться." "А как ты в городе будешь с ребёнком одна?"- не понимала сестра. Женя торопливо заговорила:
"Георгий начал карьеру в горкоме партии. Ему запятнанным сейчас быть нельзя. Но через два года, младшему сыну исполнится восемнадцать, и на развод никто внимания не обратит. Чтобы Георгия не потерять, я должна рядом быть, а ребёнок - компромат. Пусть поживёт у тебя, нянькаться пожилую соседку наймёшь. А я заберу, дай только срок."
Девочку Женя родила в деревенской больнице. Назвала Анфисой, как покойную мать. Уехала через четыре месяца, беспечно сказав Глаше: "Всё равно не кормлю." Болтовни около этого события было много, но Глафиру все уважали и подытожили:"Бобылка, а ребёночек в радость ей."
Анфиска материнской красоты не переняла, но росла здоровенькой, умненькой девочкой. По матери не тосковала, увидев единственный раз, на городском базаре. Глаша с ней вместе торговать молочной продукцией приехала (сосед брал их в свой "запорожец" по доброте душевной). И вдруг - Женя.
Как прежде красивая, но тридцать три годочка - на лице проступили. Увидев сестру с покинутой дочкой, хотела мимо пройти, но не посмела. Подошла, зашептала:"Я с мужем. Он что-то для рыбалки высматривает. Это не Георгий. Про неё (кивок на дочку) не знает. У нас сыну два года. Не ломай мне, Глашенька, жизнь." И отошла.
Только дома, притихшая Анфиса спросила:"Мама меня не узнала?" Глафира считавшая племянницу дочкой, ответила:"Да и бог с ней, доча. Разве тебе меня мало? Ты сердце моё." Девочка кивнула:"А ты моё. Только не бог с ней, а чёрт. Не пускай её к нам никогда. Обещаешь?"
И ничего, выросла Анфиса, не хуже других. Всё ещё в советской стране, а значит будущее ей туманным не казалось. После школы подалась в город, но не с целью любовником - начальником обзавестись, а поступила на акушерку учиться. Общежитие дали и даже небольшую стипендию определили - так деревенских поддерживали.
Ну и Глаша, не покладая рук, помогала: деньгами, продуктами. На здоровье тётка не жаловалась. Вот только "куриная" слепотой объявилась, и Глафира в сумерках из дома не выходила.
Выглядела тётка старше своих сорока семи лет и, однокурсницы Анфисы думали, что она её бабушка. Девушка, не стесняясь, вносила ясность: "Это мама моя. Единственная и любимая."
В деревню племянница приезжала еженедельно - отоспаться, поесть тётушкиной еды, да помочь по хозяйству. Как-то раз, выискивая в шифоньере Глафиры ситчик, чтоб пошить сарафан, Анфиса обнаружила жестяную банку из-под чая, явно припрятанную.
С трудом, но открыла. Столько денег она никогда в руках не держала! Рублёвок трёшек совсем немного. В основном, красные червонцы, сиреневые четвертные и полтинники.
Пересчитала и обомлела - без малого пять тысяч! Впрочем, откуда такое богатство, вопроса не было. Глафира "надаивала" приличную зарплату, торговала огородными излишками. На еду тратила мало (всё своё), одежонку себе покупала редко.
Правда, за годы, приобрела чёрно-белый телевизор "Горизонт," взамен столетнего, под названьем "Волна," стиральную машинку "Малютка," (по спискам), да ковёр с богатым орнаментом ей кто-то привёз из Москвы.
А радиолу Анфиса у неё на восемнадцатилетие выпросила. Глаша такой подарок баловством бы считала,, если б не радио. И вообще, главной "тратой" для тётки была племянница.Анфиса не была избалованна, но одевалась не хуже других и карманные деньги у неё водились.
Нечаянно обнаруженная заначка, растравила в девушке не лучшие качества. "Вот к чему она деньги дома хранит? Есть же сберкнижка! А если воры - тю-тю, денежки!"- сердилась на тётку племянница, ворочаясь ночью.
С той поры она стала сама не своя, борясь с искушением взят сколько-то денег, и потратить по своему разумению. Скажем, рублей сто. Ходила по в конце месяца (время продажи дефицита) по магазинам, высматривала что-нибудь модненькое на барахолке . Мысленно покупала, а потом, навещая тётку, доставала заветную коробку и пересчитывала, пересчитывала.
Сумма заначки увеличилась на пятьдесят рублей. "Вряд ли тётя отложенное перебирает. Просто добавляет сверху купюру и всё. Если немного взять - не заметит,"- мучилась Анфиса. И не сдержалась. Взяв однажды две четвертных, ходила, с ними неделю, да и вернула на место: совесть замучила.
Но вот и диплом! Глафира, всплакнув радостными слезами, подарила племяннице золотые серёжки и колечко с рубинчиками - у соседки дочка в городе в ювелирном магазине работала.
Анфиса получила место в городском роддоме. А квартиру, вернее небольшую комнату, у старушки пришлось снимать. Злилась на тётку, жильё ей оплачивающую:" Как Кощей сидит на деньгах, а мне отдельную однокомнатную пожалела снять."
Девушка не догадывалась, что таким образом Глафира старается уберечь её от городских соблазнов: не больно-то парень останется с ночевой, если за стеной хозяйка храпит. А вообще, всё было замечательно.
Анфисе нравилась самостоятельная (хорошо - почти самостоятельная) жизнь. Она с рвением познавала акушерскую практику и в предвкушении ждала первые зарплаты. И ухажёр появился.
Приятный такой парень, чертёжник по специальности. Он даже о свадьбе заговорил, но Анфиса в нём своей судьбы не видела и отказала, надеясь встретить такую любовь, что "задрожало сердце и запела душа."
Заканчивались восьмидесятые годы. Промтоварные магазины выглядели пустовато, в продуктовых - длинные очереди. Но на общем фоне - государственных гарантий, стабильности, социальной защищённости - это никого в депрессию не вгоняло. Жили - не тужили ещё несколько лет.
Но однажды Анфиса, как и остальные, проснулась и обнаружила странные, неприятные перемены в стране. Будто, кто-то неумелой рукой тасовал карты, и не знал, как их правильно разложить. Стало голодно, непредсказуемо и страшно.
Тут ещё квартирная хозяйка померла и её дети попросили Анфису квартиру освободить. Задержка зарплаты новое жильё снять не позволяла. Девушка, уволившись из роддома, в родную деревню вернулась. Её деревенька скрипела, шаталась, но подпитанная советским духом, сдаваться не собиралась - жила!
Тётка Глафира, правда, уже коров не доила. И даже, не потому, что колхоз буксовал, путаясь в направлениях новых и пенсия наступила. Коварный белёсый туман, захватив зрячий глаз, так в нём и остался, почти лишив Глашу зрения.
Только цепкая память рук, позволяла женщине содержать дом в порядке, заниматься огородом и курами (корову уже не держала). Содержимое её копилки увеличиваться перестало, но собранные к тому времени пять тысяч лежали на месте - Анфиса пересчитала.
Открыть тётке, что про заначку знает, племянница не решилась. Ждала, когда Глаша сама догадается помочь им обеим деньгами. Думала: "Всё-таки хорошо, что у Глашеньки заначка есть, и я ни копеечки оттуда не раздербанила. Это нас выручит - придёт срок."
Жили огородом, да Глашиной пенсией, поступавшей с задержкой. Работа в деревне для Анфисы не подворачивалась и она, теряя терпение, уже готова была, без ведома тётки, начать распоряжаться деньгами.
В один не слишком весёлый день порог дома переступила не просто "какая-то" женщина, а мать Анфисы. Хозяйки - тётка и племянница, замерли, а не званная гостья прямо с порога повалилась в ноги Глафире.
"Сестрица, спаси-помоги. Мой сын в страшную беду вляпался. Деньги нужны. Мы половину собрали, у кого могли заняли. Если не ты, то никто, хоть в петлю, а он ведь племянник твой!"- заливалась слезами Евгения. Анфису она, наверное, не узнала - видела-то на базаре, шестилетней.
Глафира эмоций не проявила. Сказала строго:"Хватит пыль собирать подолом. Сядь, да расскажи толком, что случилось." Евгения подчинилась и, сбиваясь, поведала, что сына втянули в карточную игру и он проиграл десять тысяч. Вернуть нужно было "вчера." Парня избили, дав последний срок до конца недели. "Поможешь, Глашенька?"- с надеждой спрашивала Евгения.
"Хм. У меня денег нет. Анфиса тоже безработная. Кое-как перебиваемся с лука на хлеб,"- бесцветно произнесла Глаша. Приехавшая, всплеснула руками:"Да как же! Я кое с кем из деревенских, переехавших в город, связи не теряла. Мне известно про твои прежние заработки и, видела, на рынке ты торговала. А на еду-то в деревне много не тратится. Ты не модница. Потому и рассчитывала на тебя..."
Анфисы для не неё, по прежнему не было, даже в сторону её не смотрела. Глафира припечатала сестру жёсткими фразами:"А вот ей - Анфиске, думаешь есть-пить, одеваться, учиться не надо было? Ты копеечки не присылала. Да и об чём разговор - денег нет. А и были бы - не дала. Ладно, на операцию, а то - в карты продул!"
Евгения посидела с минуту, опустив голову - много седых волос, морщины в уголках губ и носогубные складки нависли. И не поверишь, что красива, да беспечна была. Поднялась и вышла, ни слова не сказав дочери. Ещё не зная зачем, Анфиса метнулась за ней. "Эй, подождите!" Евгения обернулась:"Плюнуть в глаза мне хочешь? Что ж, имеешь право."
Но Анфиса лишь спросила номер телефона Евгении, пояснив:"Пока не уверена, но возможно, сумею помочь." Женщина ушла, наверное, на остановку. А у Анфисы остался её номер. Приезд Евгении и её беду, Глаша и Анфиса не обсуждали. Промолчали до конца дня и спать разошлись.
Наутро девушка исхитрилась взять деньги из тёткиного шифоньера - пять тысяч, купюра, к купюре. Тётке сказала:"Мне в город по делам нужно." Та кивнула. Евгения на звонок откликнулась испуганно:"Кто это?!" А три часа спустя, мать и дочь встретились в парке, возле памятника Ленину. Пачка быстро перекочевала из-под одного бюстгальтера под другой.
"Глашины?"- спросила про деньги Евгения. И, не дожидаясь ответа, торопливо заговорила:"Я понимаю, тебе материнская любовь нужна. Ты так стараешься приблизиться. Мы всё нагоним. Я тебя к нам жить приглашаю. Не прямо сейчас, а как всё утрясётся. Теперь у тебя есть мама и брат..."
Анфиса не притворно рассмеялась:"Да у меня и без вас всё есть. И мама - Глаша. А в брате не нуждаюсь, да ещё картёжнике. Я с мамой Глашей, как у Христа за пазухой жила, правда. Наверное, поэтому и ненависти к вам не испытываю. Даже признательна, что в город с собой не потащили когда-то. И на будущее - денег у нас теперь точно ни копейки нет."
Евгения удивилась:"А зачем тогда помогаешь?" Если б ещё у Анфисы был ответ! Но придумалось что-то :"Считайте это платой за то, что вы меня родили всё-таки, а не убили абортом." И они разошлись, чтобы никогда больше не встречаться.
Анфиса заложила в ломбарде колечко с рубинчиком и купила в киоске "Роспечать" "фантики," изображающие деньги. Издалека, они были, как настоящие. С тёткиным зрением вполне сойдут за настоящие - она уже больше пальцами "видит", а не глазами. Дома заполнила банку фальшивкой, сверху положила деньги за колечко вырученные.
Теперь Анфиса Бога молила, чтоб тётушка никогда про заначку не вспомнила. И она отчего-то помалкивала - может старческая амнезия подступила? Анфисе предложили в школу пойти медсестрой. Не пошла - побежала.
Чуть позже с одноклассником бывшим стала встречаться - "задрожало сердце и запела душа." Он её замуж звал, а она всё тянула с ответом, боясь, что тётушка про копилку свою вспомнит. И неизвестно сколько бы молодые люди тайно встречались "на сеновале" и во что бы это вылилось, если бы не дефолт.
До Глафиры эту весть внучка донесла с намеренным опозданием. Получилось: никто не виноват и деньги просто пропали. Она тревожно следила за выражением лица старой женщины, припоминая, где корвалол. Но Глаша спокойненько хмыкнула: "А нам-то что за дело? У нас денег нет."
"Точно - амнезия,"- с облегчением вздохнула племянница. А Глафира вдруг добавила:"Ты бы, доча, раздала игрушечные деньги ребятишкам - пусть в магазин играют. Те деньги я для тебя копила и ты вольна была ими распорядиться, как пожелаешь."
P.S. Сия история написана по мотивам судьбы Глафиры Андреевны Т. Я очень рада, что эта удивительная женщина всё ещё здравствует. "Небо коптит," - как она выражается.
Благодарю за прочтение. Пишите. Голосуйте. Подписывайтесь. Извините, если длинновато. Лина
#семейные отношения #реальные истории, рассказы #воспитание детей #пожилой возраст, старики #родственные отношения