И кроме всего этого по китам палят из пушек ученые типа Латышева, которые не знают, почему киты кончают. Пусть это звучит смешно, но я могу допустить, что самоубийства китов – это нечто вроде самосожжения буддистов. У них нет иного языка, чтобы обратить на себя внимание. Погода баловала в районе промысла. И мы торопились с обменом пассажиров. Вокруг была зеленая зыбь, простор океана, трепыхающиеся поля чаек над рыбным косяком, рыже-черные корпуса траулеров, ветерок, и солнце, и далекие полосы тумана, пустые бутылки на зыби за бортом, размокшие куски хлеба, камбузный мусор, на который избалованные чайки не обращали внимания. И первое, что мы услышали на промысле в пятидесяти милях от Нью-Йорка по радиотелефону, было: «Достоевский»! «Достоевский»! «Добролюбов» говорит! Отвечайте для связи! – Ну, я «Достоевский», – отвечал старческий, брюзгливый голос. – Чего авралите? – Спички пошли, сплошные спички идут! – заорал молодым басом «Добролюбов». – Что такое «спички»? – спросил я капитана. –