Уходить отсюда было нельзя.

Уходить отсюда было нельзя. Надо было следить за этой шпаной. Но кто им мешал давно переправить вещи в другой вагон? И кто им мешал в крайнем случае выкинуть их в окно, если бы они серьезно опасались обыска? Но они знали, что девушка сама задержанная, ей не поверят и вряд ли будут тратить время на розыски ее шмуток. Они все это знали точно. И этим были еще омерзительнее.

Я попытался разбудить спящего на стульях мужчину. Это оказалось безнадежным делом.

Тогда я сказал парням, что сейчас в поезд сядет опергруппа. И что, если они хотят кончить дело в тишине, пускай вернут вещи.

– Вы ее больше слушайте! – сказал парень с перебитым носом. – Разве таким верить можно?

И он говорил правду. Никто, кроме, пожалуй, меня, ей ни в чем бы не поверил теперь. Теперь следовало не верить, а проверять, тщательно и длинно.

– Какие мерзавцы! Какие вы мерзавцы! – все повторяла она. Пожалуй, еще раньше они получили с нее что-то вроде натурной платы за укрытие.

Я взял ее чемодан и повел в служебное купе. Теперь она не совала руки в карманы и не виляла бедрами.

И в первом же тамбуре разрыдалась судорожно и безнадежно.

– Отец есть? – спросил я, чтобы отвлечь ее.

– Нет, – рыдала она. – Нет, нет, нет…

– Не реви, – пробовал утешить я. – Вещи найдутся обязательно. За этим я прослежу…

– В тюрьму бы лучше, чем это! – сказала она, кивнув на двери вагона, в котором помещалось служебное купе.

– Зачем ты ездила в Воркуту? – спросил я. Я знал, что только без свидетелей она может выдавить из себя хоть миллиграмм правды.

– К отцу, – сказала она.

– Ты только что сказала, что его нет.

– Я ездила искать его… Он где-то там… И у меня украли деньги, честное слово!

– Тебе хватило бы на билет, если продать шмутки… И зачем тебе было нужно так много вещей? И зачем тебе надо было путаться с бригадиром?

– Я с ним не путалась. Он хотел, но я нет. Лучше в тюрьму, чем это.