Старый боец усадил меня за стол:

– Перво-наперво заправимся с тобой. Голод не тётка. А звать-то тебя как?

– Федя.

– Федька, выходит. А я – дядя Вася.

Дядя Вася быстро и ловко раскрыл консервную банку, вытащил из-за голенища сапога ложку, вытер её о рукав гимнастёрки и протянул мне:

– Нажимай, дружок Федька. Норма у нас фронтовая. Только управляйся. И тебя прихарчим, чтоб жирок завязался.

Он отрезал от буханки кусок:

– Держи.

В одной руке не удержишь, такой он большой. Хлеб припахивал чем-то военным. Никогда я не ел такого вкусного хлеба. В банке была колбаса. Мягкая, без сала и без шкурки. Её легко резать ложкой и есть, как кашу. Я думал, что съем всю банку и целую буханку – и то мало будет. Но справился лишь с половиной банки и полкуском хлеба. Кусков оставлять нельзя, за это Третьячиха ругалась. Я дожевал весь кусок и осторожно положил ложку. Дядя Вася не будет ругаться, что я не доел колбасу?

– Поел уже? – удивился он совсем не сердито. – Чегой-то мало?

– Спасибо.

– Погодь вставать, чаёк поспел.

Он наполнил кружку. Я выбрал кусочек сахара поменьше.

Дядя Вася хитровато посмотрел на меня и с плеском бросил в кружку два самых больших куска:

– Размешивай.

Я, жмурясь, осторожно подносил кружку к губам.

Чай был сладким-сладким. Такой я в оккупации ни разу не пил.

За окном быстро темнело. Зимой всегда рано темнеет, а сейчас, в феврале, она ещё не кончилась, хоть снег после Нового года совсем сошёл от дождя, который лил чуть ли не каждый день. Дядя Вася зажёг коптилку. Дело знакомое: в оккупации электричества не было, Да и керосину не достанешь, люди делали коптилки кто из чего мог – из консервной банки, из снарядной гильзы. Вырежешь фитиль из плотной материи, зальёшь бензином, насыплешь соли, чтоб не взорвалась, – и коптилка готова.

У дяди Васи аккуратная коптилка из маленькой снарядной гильзы.

– Наелся аль добавки попросишь? – спросил он, когда я выпил весь чай.

– Наелся.

– С разведчиками, дружок Федька, не пропадёшь. Хочешь с нами воевать?

– Хочу.

– Сейчас ребята на задание ушли. Вернутся, с Петром Иванычем поговорим, чтоб остался ты у нас. Он противиться не будет.

Разведчики? Я перед войной часто играл с ребятами в «красных» и «белых» и всегда хотел быть разведчиком: так интересно было прятаться, высматривать, что делалось у «белых», и потом всё рассказывать нашему красному командиру. А здесь взрослые, самые настоящие разведчики!

Я всё, всё сделаю, чтобы понравиться Петру Иванычу. Так буду работать, как у Третьяка никогда не работал!

– В баньку сходить бы с тобою для начала службы, – задумчиво сказал дядя Вася. – Да где же её сыщешь? Ладно, в тазу помоемся. Раздевайся. Твою одежонку просушу покамест, а тебе телогрейку дам.

Он развесил мою одежду на верёвке над печкой. От неё сразу повалил пар. На краю печки он положил два полена и на них поставил ботинки. Дядя Вася снял гимнастёрку, закатал рукава рубахи, выложил из своего мешка полотенце, чистую рубаху, кусок чёрного мыла, налил в таз горячей воды, разбавил её холодной.

Я скинул телогрейку.

Вода была горячей, но я терпел и только осторожно переводил дыхание.

– Горячо? – спросил дядя Вася.

– Нет.

Он долил в таз холодной воды:

– Лучше?

– Ага.

Дядя Вася заботливо мыл меня, и улыбка не сходила с его обветренных губ.

– Экий ты тонкий, насквозь светишься. А в кости крепкий, силач будешь.

Он намылил мне голову, взъерошил волосы, несколько раз их промыл. Потом пригоршнями зачерпывал воду, окатывал и растирал ноги. Они потрескались, как деревяшки. Это от росы: я у Третьяка всегда рано утром выгонял коров и до самых холодов ходил босиком.

Дядя Вася осторожно вытер меня вафельным полотенцем, натянул длинную, до пят, чистую рубаху, как маленького, на руках отнёс в комнату, положил в угол на шинель и бережно укутал другой.