Это только мы имели возможность ночью стоять, а не плыть. Мы были моряками, плохо знали реки, и нам разрешалось не торопиться.
– Здравствуй, отец, – сказал я.
– Здравствуй, – отвечал он, сильно заикаясь. И я, конечно, угостил его сигаретой «Яхта», и он, конечно, долго ее рассматривал, прежде чем закурить.
– Скот пасешь? – спросил я. И в погоне за литературным материалом не пожалел своих штанов, сел рядом на болотистую землю.
– Ага.
– Ты один здесь?
– П-по весне месяц один ж-жил.
– И скучно было?
Он пожал плечами и от смущения снял картуз. Его голова была в струпьях, волосы росли клочьями.
– Это же остров, – сказал я. – Как сюда скот переправляют?
– На каюках.
– А что это такое?
– В-вам встречу за катером каюк шел.
Наконец-то я узнал, откуда пришел в наш язык «каюк» – это нечто схожее с гробом.
– Молока здесь можно купить? – спросил я. Матросы жаловались на недостаточное питание.
– Н-не знаю.
– Как не знаешь?
– Н-не знаю… бригадира надо п-просить…
– А где бригадир?
– За т-той протокой! – махнул он рукой вверх по Свири.
– Как живете-то здесь?
– Хорошо, н-нормально… Сахара т-только нет.
В лесу замычала корова. Пастух встал, надел картуз, сказал:
– Быков б-берегитесь… Б-бодливые у нас быки! – и ушел к себе в Ингерманландию. Скучно ему стало от моих скучных вопросов.
Толстый старший механик, отбиваясь веткой ольхи от комаров, спустился на берег и сразу нашел дохлого лося. Дохлый лось лежал в круглой, укромной ямке. Стармех тыкал в лося веткой, шкура зверя отставала – он сдох давным-давно. Стармех мучился мыслью, что падаль нельзя употребить на мясо.
На другом берегу Свири дымил костерчик. Кто-то там варил уху.
По исчавканной коровьими копытами болотистой земле прыгали крохотные лягушонки.