Часть 2
Глаза парня расширились:
— Это как? — выдавил он.
— Я закрылась дома и на шестьдесят дней была отрезана от мира. Я не выходила на улицу, окна были плотно зашторены. Телефон и ноутбук я оставила в машине на стоянке, квартплату внесла за два месяца вперёд, закупила продукты: консервы, замороженная еда.
— Это же пипец как тяжело! Не страшно было, что крыша поедет?
— Отчасти я этого и добивалась. Я жила с ощущением, будто меня что-то отвлекает от собственных мыслей. Бешеный поток внешнего не давал возможности развернуться внутреннему. Куда бы я ни бежала, где бы ни пряталась, условности реального мира закручивали меня в спираль.
По-моему, одна из самых мощных и в то же время страшных вещей, которые случились с человеком, — это безграничный доступ к любой информации. Что-то происходит — и через долю секунды об этом узнают на другом конце планеты. Мы не заметили, как открытость перевалила через безопасную отметку. Люди всегда делились новостями, но раньше это было чем-то аутентичным, чем-то подлинным, это можно было назвать связью с источником. Мы испытывали эмоции от вестей, которые получали. Сейчас возникает чувство, что каждый из нас стоит в запертой комнате один на один с чудовищем. «Информационный монстр» так близок, так настойчив, что мы перестали его бояться. Будто состояние страха стало непрерывным и превратилось в обыденность. Информация — злобное существо, но без неё мы уже не сможем. Это как наркотик — доза раз за разом должна повышаться.
Итак, я устроила себе детокс. От людей, гаджетов, новостей, любых раздражителей внешнего мира. В моё длинное путешествие я пригласила только книги.
Боря кинул беглый взгляд на телефон, будто опасаясь, что тот может исчезнуть.
— Расскажи подробнее, как это происходило?
— Если честно, это был ад. Спасало, что я и до этого максимально редко контактировала с людьми. Всё же отсутствие возможности видеть и слышать другого человека пробуждает внутри что-то нехорошее.
В первые дни я поняла, насколько мы зависимы от смартфонов. Сначала казалось забавным, когда руки непроизвольно двигались в поисках чего-то твёрдого и гладкого. Через три дня у меня началась настоящая ломка. Серьёзно, меня прям тошнило. Я пыталась читать, но от чтения словно начиналась морская болезнь. Я даже решила, что подцепила ротавирус и мой план полетит к чертям, если придётся идти за лекарствами или, ещё хуже, вызывать врача.
— Что — реально рвало?
— Нет, но казалось, что это может случиться в любой момент. Знаешь, было такое чувство, мерзкий такой мандраж, будто должно произойти что-то страшное.
Я старалась больше спать, ела по минимуму, надолго погружаясь в размышления. Мне казалось, чем дальше я уйду от реальности, тем в большей безопасности буду. Понимаю, это звучит иррационально, но почему-то сработало.
— Как ты это поняла?
— В одно утро я проснулась и посмотрела на старые настенные часы. Было две минуты девятого. Я поднялась и почувствовала такую лёгкость, словно я дух, который вышел из тела и полетел в безмятежное никуда. Точнее, на кухню. Я поняла, что готова поглощать еду и литературу. Книг было припасено немало.
Начав читать, я осознала, что дни полетят незаметным барсом. Опасность миновала.
— Что ты читала?
— Сначала я решила перечитать «Путешественника по снам» Джека Лондона. Когда-то давно меня эта книга сильно впечатлила, хотелось понять, произойдёт ли магия теперь.
— Произошла?
— Ты когда-нибудь перечитывал книги?
— Ну, может, было два-три раза, что-то из школьной программы.
— Тебе казалось, что читаешь впервые?
— Конечно. Что я мог понять из «Евгения Онегина» в шестнадцать?
— Именно! На каждом этапе жизни ты готов принять только одну из бесконечного множества граней произведения. Остальное для тебя пока скрыто, притаилось и выжидает своего времени.
— Что ещё читала?
— Последние работы Пелевина, которые почему-то обошла стороной.
— Нравится его творчество?
— Не всё, но он кумир моей юности. Знаешь, когда тебе пятнадцать и ты всегда с дребезжащим панк-роком в наушниках и книгой Пелевина под мышкой, кажется, что жизнь принадлежит тебе одной. Юность такая стрёмная, но искренняя до головокружения.
Боря еле заметно кивнул, в глазах что-то заискрилось.
— Наконец осилила «Улисса» Джойса. Это мой личный Эверест, несколько раз топталась у его подножья.
— Назови пять твоих любимых авторов или книг.
— Прям так с ходу… — занервничала Ева, — подожди, сейчас они подерутся в моей голове за первенство.
Её взгляд забегал по полу.
— Пусть это будут Милан Кундера и его книга «Бессмертие», Тони Моррисон «Возлюбленная»… и-и-и… — нараспев проговорила она, — «Братья Карамазовы», хотя Достоевского я не люблю.
— Почему? — нахмурился парень.
— Это экзистенциальный вопрос, — рассмеялась Ева.
Боря молчал. Манера шутить этой женщины приводила в ступор.
— Извини, — почувствовав, что забрела не в ту степь, Ева попыталась свернуть с опасной дорожки. — В съёмной квартире, где я жила, оказалась небольшая библиотека с ноткой советского колорита, там я нашла вполне читабельные вещи, Набокова, например.
— «Лолиту»? — интервьюер встрепенулся. — Как относишься к этому произведению?
— Омерзительный шедевр — вот как отношусь. Такие вещи нужно читать не ради сюжета, а в исследовательских целях, чтобы понимать, насколько крутым автором можно быть, как ловко создавать не просто истории, а вселенную внутреннего мира человека. Гениально. Отвратительно и гениально.
— Я не просто так спросил именно об этой книге. Понимаешь, наверное.
— Не совсем.
— Ты не находишь, что у «Лолиты» и твоего бестселлера есть общие черты?
— Ну знаешь, можно бесконечно проводить параллели с вещами, которые повлияли на моё творчество. Почти всё прочитанное повлияло.
— Мы вернёмся к этому чуть позже, я попытаюсь показать, что я имею в виду. Кстати, не мне одному такое сравнение пришло в голову.
— Окей, не стану спорить. Хотя не согласна.
— Когда ты начала писать книгу? Как это было? Опиши процесс.
— Когда почувствовала, что она из меня выплёскивается. Я не различала ни одного конкретного слова, но ощущала, как внутри шевелится нечто целостное, готовое прорваться.
Классное такое чувство. Ты неспешно слоняешься по квартире, гладишь обложки книг с выпуклыми буквами, поливаешь цветы. А оно всё время беззвучно колышется внутри. В мыслях полная тишина. И вот ты садишься за стол, берёшь ручку (именно так мне пришлось работать в условиях отсутствия гаджетов) и осторожно приоткрываешь дверь подсознания. Сначала лишь щель, чтобы тебя не сбило с ног. Потом всё шире и шире. И тут начинается такой гам в голове. Одни кричат одно, другие — другое. «Мы хотим жить! Нам тоже есть что сказать!» — Ева выкрикивала слова сдавленным полушёпотом и забавно потрясала руками. — В общем, поплясала я под их дудку. Пришлось потрудиться, конечно.
— Под чью дудку? О ком ты говоришь?
— Я бы могла просто назвать их «голоса», но это было бы слишком… не знаю… по-киношному, что ли. Нет, не голоса — как же объяснить?.. — вехи. Каждая фундаментальная мысль, обросшая человеческим опытом, ошибками, трагедиями. Для себя я называла их блоками. Блок первый: детские травмы. Блок второй: сексуальность и насилие. И так далее.
— И они как бы говорили с тобой?
— Скорее, они спорили между собой. Слушай, ты так передёргиваешь, будто я сумасшедшая. Нет, ты спроси любого писателя! В моменты так называемого вдохновения в голове происходит кровавое месиво. Даже если ты пишешь сказку о зайчатах. Слова борются за существование на бумаге. Они настоящие герои.
— Когда дописала, что почувствовала?
— Голод. Я всегда после творческих излияний ужасно хочу есть.
— Было чувство, что ты создала что-то выдающееся?
— Нет, конечно, — засмеялась Ева, — я половину потом перечеркала, даже больше. Книге, как дрожжевому тесту, нужно дойти. Я оставила рукопись полежать, а когда вернулась к нормальной жизни, если можно её так назвать, стала переносить в электронный формат, и вот тогда, можно сказать, я её переписала заново.
— Ты уложилась в то время, которое было обозначено для эксперимента? Сколько дней ушло на первый вариант?
— Да, у меня даже осталось два дня. Я закончила тринадцатого мая, а пятнадцатого должна была выйти из дома. Работа над книгой заняла сорок дней.
— Символично, — хмыкнул парень. — Что делала последние два дня?
Ева задумалась.
— Помню, у меня сильно болели пальцы от шариковой ручки. И вообще всё тело. Когда пишешь, не чувствуешь напряжения, а потом приходит расплата. Лежала просто, отсыпалась.
— Представляла, чем займёшься после? Что-то планировала?
— Очень хотелось за руль, погонять по городу, в кафе сходить.
— Получилось, учитывая, какая ситуация была в стране на пятнадцатое мая?
— Рассказать о моём первом дне в мире, где все сошли с ума из-за коронавируса?
— Конечно! Блин, ты же вообще ничего не знала?
— Вообще ничего.
— В Москве и Питере самая жопа началась где-то в двадцатых числах марта: обращения Путина, длинные «выходные» и прочая шляпа. Ты всё это, получается, пропустила?
— Да, я как Фрай из «Футурамы» очнулась в будущем, а там…
— Как ты поняла, что всё изменилось? Включила телефон?
— Не совсем, до телефона нужно было добраться. Я вышла на улицу, вдохнула утреннюю прохладу солнечного майского утра, голова закружилась, и я подумала: «Вот она — жизнь, очищенная от примесей».
Первое время я не могла избавиться от чувства, что меня будто кроет после эксперимента. Восприятие было сильно искажено.
Путь до парковки занял минут пять: пара-тройка домов и светофоров. Я тогда ездила на «Шкоде-Октавии», моей любимой «Пуле».
— Пуле? Почему? Пуляла шустро?
— Ага, турбированный движок один и восемь, шестиступенчатый робот DQ250, - Ева мечтательно улыбалась.
Многозначительная пауза. Короткий кивок.
— Так, ты пошла на парковку…
— Ну да. Только вышла из подворотни, смотрю — дедуля ковыляет с палочкой. Классический такой дед алкаш в трениках с авоськой и — в медицинской маске.
...
Произведение размещено на платформе ЛитРес Самиздат: https://www.litres.ru/eva-gelevera/intervu/?lfrom=944248305&ref_offer=1&ref_key=d869b0c11c50e5b52d2eeee0cb3d8936b2c47191adb4fff477e7f24040b54d1d