пытаются нарисовать образ идеального правителя, с точки зрения западной аристократии.
Христианская литература и разработка христианского вероучения
В первой половине IV в. появилась первая «История церкви» епископа Евсевия Кесарийского, которому принадлежит панегирик Константину и его жизнеописание, составленное также в панегирическом тоне уже после смерти императора. На Западе во второй половине IV в. жили и писали «отцы церкви»: Амвросий Медиоланский, «блаженный» Иероним; на Востоке — Афанасий Александрийский, Василий Кесарийский, Иоанн Златоуст и многие другие. Они посвоему откликались на вопросы, волновавшие современное им общество, составляли толкования к Библии, проповеди, поучения, письма. Их сочинения в борьбе с «еретиками» расширяли и усложняли христианское вероучение и закладывали основы средневековой схоластики и богословия.
[Картинка: img_406.jpeg]
Христианская базилика в Дура-Эвропос. V в. н. э. Реконструкция.
Торжество христианской церкви сопровождалось гибелью множества памятников античной культуры, разрушенных христианами. Но в борьбе с язычеством церковь была вынуждена многое у него заимствовать, чтобы сделать христианство популярнее. Так, например, праздник рождества был приурочен ко дню празднования рождения бога солнца — Митры. Многим «святым», число которых всё росло, приписывались черты отдельных языческих богов. На Востоке, где был особенно силен культ богинь плодородия — Исиды, Астарты, Кибелы, — развивался культ богоматери.
Общий уровень культуры значительно понизился; число грамотных упало, так как большинство населения уже не могло давать детям образования. Наука, будившая мысль, не одобрялась церковью и на многие века была вытеснена богословием.
Художественная литература. Риторика
Придворные и аристократические вкусы повлияли и на художественную литературу, особенно на западную, которая была рассчитана только на двор и знать. Бесконечные панегирики вычурным, напыщенным языком прославляли добродетели «вечных» августов. В моде было посвящать им стихи, которые могли читаться через строку, справа налево, снизу вверх. К этим поэтическим фокусам принадлежали и произведения, составленные из отдельных стихов древних поэтов, особенно Вергилия.
Отдал им дань и виднейший поэт IV в., воспитатель Грациана, знатный галл Авсоний. Его литературное наследство весьма велико. Он писал поэмы, стихи о родных пейзажах по берегам реки Моселлы и письма. Этот жанр пользовался большим успехом, и, например, многочисленные изящные письма Симмаха на разные темы ценились чуть ли не на вес золота. Интересно, что учёные до сих пор спорят, был ли Авсоний христианином или язычником. На Западе религиозная борьба не была столь острой, и христианские писатели охотно пользовались образами мифологии, развлекая читателей рассказами о хорошо известных, но не надоедавших приключениях языческих богов. Напротив, в условиях религиозных столкновений в городах Востока языческие симпатии резко звучат в речах одного из последних крупных языческих риторов, антиохийца Либания. Речи этого друга Юлиана, защитника притесняемых куриалов, дают яркую картину бедственного положения городских землевладельцев, ремесленников, крестьян, солдат и полного произвола чиновничества, придворных и военных командиров.
6.Историческое значение падения Западной Римской империи
Всемирно-историческое значение падения Западной Римской империи заключается не в самом факте её гибели, тем более что она давно утратила своё мировое значение, нов том, что крушение Западной империи знаменовало собой гибель рабовладельческого строя, рабовладельческого способа производства. Вслед за разложением рабовладельческих отношений на Востоке, рухнувших ранее всего в Китае, пала главная цитадель рабовладения на Западе, и в результате этого новый, исторически более прогрессивный способ производства получил широкие возможности для своего развития.
Говоря о гибели рабовладельческого общества Западной Римской империи, следует прежде всего иметь в виду глубокие внутренние причины. Рабовладельческий способ производства изжил себя, исчерпал возможности своего развития, вследствие чего рабовладельческие отношения и рабовладельческое общество зашли в тупик. Рабство стало помехой для дальнейшего развития производства. Энгельс писал: «Рабство перестало окупать себя и потому отмерло. Но умирающее рабство оставило свое ядовитое жало в презрении свободных к производительному труду. То был безвыходный тупик, в который попал римский мир: рабство сделалось экономически невозможным, труд свободных морально презирался. Первое уже не могло, второй еще не мог сделаться основной формой общественного производства. Вывести из этого положения могла только коренная революция»[56].
Разложение рабовладельческого способа производства приводит к тому, что в римском обществе времён поздней империи наблюдается сложное, противоречивое сочетаниестарых рабовладельческих отношений с элементами новых, предвосхищающих отношения феодальные, но зародившихся ещё в недрах рабовладельческого общества. Эти новые отношения и формы порой причудливо переплетаются со старыми; они сосуществуют, но в то же время находятся между собой в постоянной борьбе. Однако развитие и победа новых, более прогрессивных отношений в условиях поздней Римской империи были невозможны без революционного переворота, без «коренной революции», ибо старые устои были ещё достаточно стойкими и живучими, а зарождающиеся новые формы были опутаны густой сетью тех же старых отношений и пережитков.
Так, например, есть все основания констатировать разложение рабовладельческой формы собственности. Как было уже показано выше, мелкое и среднее землевладение, связанное с городами и сохранившее в наибольшей степени черты рабовладельческого хозяйства прежних времён, переживает в период поздней империи упадок. Вместе с тем идёт рост крупных поместий (сальтусы), уже не связанных с городами. По мере своего развития эти поместья превращались в замкнутое целое (и в экономическом и в политическом отношении) и становились фактически независимыми от центральной власти. Такие поместья уже существенно отличались от «классической» рабовладельческой латифундии и предвосхищали в своей структуре некоторые черты феодального поместья. Однако в условиях поздней Римской империи эта новая форма собственности не могла получить беспрепятственного и полного развития, и поместья римских магнатов IV—V вв. должны быть признаны лишь эмбрионом новой формы собственности.
Кроме того, нельзя недооценивать удельный вес мелкого и среднего землевладения в экономике поздней империи. Хозяйство мелких земельных собственников и куриалов не было полностью поглощено крупными поместьями. Ряд юридических (в первую очередь — кодекс Феодосия) и литературных (Сидоний Аполлинарий, Сальвиан) источников недвусмысленно подтверждает существование курий и связанных с ними форм земельной собственности вплоть до крушения Западной Римской империи. Это обстоятельство приобретает тем большее значение, что и упадок городов нельзя представлять себе, как явление одновременное и повсеместное. Не говоря уже о важной роли городов восточной части империи или Африки, следует отметить, что и города западных провинций в отдельных случаях продолжали сохранять значение местных экономических и политических центров (например, в прирейнских и придунайских областях).
Серьёзным препятствием для развития новой формы собственности было то обстоятельство, что в позднеримском сальтусе эта новая форма была опутана густой сетью ещё не изжитых рабовладельческих отношений. Эксплуатация труда колонов (и рабов, посаженных на землю) не приобрела ещё характера феодальной эксплуатации. В этом заключается принципиальное отличие колона от крепостного крестьянина феодальной эпохи, как и принципиальное отличие позднеримского сальтуса от феодального поместья.
Несмотря на сохранение больших масс рабов и на использование их труда как в крупном, так и среднем землевладении, ведущей фигурой сельскохозяйственного производства поздней империи, бесспорно, становится колон. Это особенно верно для последних двух столетий существования Западной империи, когда происходит определённая нивелировка положения всех категорий зависимого населения. Своеобразный характер этой нивелировки заключался в том, что она как бы объединила два идущих навстречу друг другу процесса: наряду с общим ограничением свободы, закрепощением различных категорий зависимого населения произошло распространение на все эти категории (а втом числе и на колонов) правового статуса, имеющего в своей основе экономические отношения рабовладельческого общества. Значительная близость колона ко всей системе рабовладельческих отношений, промежуточный характер его положения между «классическим» рабом и средневековым крепостным крестьянином определяется, в частности, тем, что он (как и другие категории зависимого населения) не получил собственности на орудия производства. Нам известно из источников, что ещё в период ранней империи собственник земли давал колонам в пользование необходимые орудия труда. В последние века существования империи права земельных собственников на инвентарь, которым пользовались колоны, и вообще на всё имущество колонов были закреплены законодательно. Так, например, в законодательстве времён Аркадия и Гонория (конец IV в.) указывается, что всё имущество колона принадлежит его господину, в кодексе Феодосия говорится, что колон не имеет права отчуждать землю и вообще что-либо из своего имущества без согласия господина. В начале VI в. (кодекс Юстиниана) законодательство подтвердило, что всё имущество колона принадлежит его господину. Таким образом, колон, хотя он и вёл самостоятельное хозяйство, не пользовался никакой имущественной правоспособностью и не имел собственности на орудия производства. Это и былосущественной чертой, которая отличала колона от феодального крестьянина. Отношение к орудиям производства и те формы распределения продуктов производства (оброки и повинности колонов), которые господствовали в поздней Римской империи, в значительной степени сближали колона и раба в смысле их малой заинтересованности в результатах труда. Одно из наиболее характерных противоречий рабовладельческого способа производства, таким образом, сохранилось и при этой новой форме эксплуатациии в труде новой категории непосредственных производителей.
Отсутствие права собственности колона на орудия производства является одновременно той особенностью, которая отличает также позднеримский сальтус от феодального поместья. Наиболее характерной и определяющей чертой последнего следует считать то, что в нём наряду с феодальной собственностью на землю существует единоличная собственность крестьянина на орудия производства и на своё частное хозяйство, основанная на личном труде. Имущественная неправоспособность колона, приближающаяего в этом смысле к рабу, исключала подобную возможность. Так, над всеми этими новыми формами более прогрессивного общественного строя (новая форма земельной собственности, новые формы зависимости) тяготели старые отношения рабовладельческого общества, тормозившие и ограничивавшие развитие элементов феодального способа производства.
Господствующий класс поздней Римской империи также находился в состоянии разложения. Выделилась верхушка земельных магнатов, связанных с крупным землевладением(владельцы сальтусов). Определённое значение сохранила довольно узкая прослойка денежной и торговой знати. Положение куриалов-рабовладельцев в последние века существования Римской империи катастрофически ухудшилось, но всё-таки курии, как уже сказано, сохранялись, а следовательно, куриалы представляли собой ещё определённую социальную и политическую силу.
Господствующий класс римского общества и в период ранней империи и даже в период республики никогда не представлял собою единого целого. Однако, новое заключалось в том, что позднеримские земельные магнаты владели своими огромными поместьями на иных основах, чем крупные землевладельцы эпохи республики или ранней империи, т. е. не на правах члена коллектива свободных рабовладельцев и землевладельцев. В своё время