И к вечной славе человек-Али бин Йема, его звали-да будет написано, что он не говорил
ни один мускул не дрогнул, хотя мои передние зубы встретились в его плоти.
Я не знаю, как долго длился этот процесс и сколько раз Казимото
вернулся к огню за новыми шипящими палочками, потому что потерял сознание;
и когда я пришел в себя, агония все еще была слишком сильной, чтобы позволить
интерес ко всему, кроме агонии. Они перевязали мне ногу, как и чем
о чем я не знал и не заботился. И было очевидно, что если они
решили оставить меня в лагере, где я был, им пришлось бы бросить все
думал о том, чтобы преследовать Масаи в настоящее время. Даже Браун видел силу
это, и он был первым, кто наотрез отказался оставить меня там.
Некоторое время они рыскали в траве в поисках новых раненых, но
ничего не нашел. Должно быть, их было несколько, но они, вероятно, опасались
своего рода милость от нас, которую они обычно оказывали своим собственным врагам,
и уполз прочь-по всей вероятности, чтобы умереть от жажды и голода, если только
какой-нибудь хищный зверь должен учуять их и покончить с ними раньше.
Затем была консультация. Было решено, что врач для меня-это
самая насущная необходимость; это Муанза, крупнейшая немецкая станция на Виктории
Ньянза, вероятно, была так же близка, как и где угодно, и этот немецкий Восток был
в любом случае, наш непосредственный пункт назначения, лучшим курсом было двигаться вперед,
примерно на юго-запад. Итак, я был закутан в одеяло на шесте палатки, и
мы начали, я ругался как пират каждый раз, когда мальчик спотыкался и
это потрясло меня. (В природе ожога есть что-то, что делает его плохим
язык похож на пение гимнов.)
На этом наши беды не закончились, ибо мы проезжали через страну, где
оленей было довольно много, а это означало львов. Они не причинили никакого вреда,
но они не давали нам спать, и однажды ночью возле первой деревни мы пришли
туда, где все наши носильщики разместились вместе с жителями деревни для
ради перемены в их переполненных палатках, костров, которые мы развели
вышел, и пять львов (мы потом сосчитали их следы) пришли
и обнюхали колышки палатки, в которой мы с Фредом лежали, мы
лежал неподвижно и притворялся мертвым. Поднять винтовку в темноте
а попытка выстрелить была бы самоубийством.
Потом были деревья, мимо которых мы проходили, - баобабы, чьи самые молодые усики
раскачивались взад и вперед на вечернем ветру, как змеи, головой вниз. И
воспользовавшись этим естественным положением, двадцатифутовые питоны размахнулись
среди них в окраске и маркировке подражание привычке дерева. Один
один из них сбил шлем Фреда, когда он шел рядом со мной. Они являются
легко убить. Он выстрелил в нее, и она упала, как камень, на триста
фунтов или больше, но пот стекал по лицу Фреда в течение получаса
впоследствии.
(С тех пор я десятки раз видел, как питоны убивают свою добычу. Я
ни разу не видел, чтобы кто-то убивал, сокрушая. Кончик их носа такой же твердый
как железо, и они наносят этим потрясающий удар, такой быстрый, что
глаз не может уследить за этим. Затем, убив ударом, они ползут
окружают свою добычу и придавливают ее в форму для проглатывания.)
Но хуже всего в путешествии были придорожные деревни-грязные за пределами
вера, грубо управляемая старостой, которого немцы почитали
с титулом султани. Эти придорожные нищие (ибо они не были
лучше)-обездоленные нищие, облагаемые налогами до тех пор, пока их разум не подвел их в
усилия по наскребанию излишков, достаточных для оплаты, были
снабжен насмешкой над короной за штуку, вещью из латуни и
имитация плюша, которую они носили в присутствии незнакомых людей. Чтобы добавить к
ирония в том, что закон страны разрешал любому белому человеку проходить
через, чтобы избить их, целых двадцатью пятью ударами плетей, если они
не выполнил его приказа.
Прибыв в такую деревню, первое, что мы сделали, это попросили
Молоко. Если у них что-то было, они приносили это, не смея отказаться из страха
чтобы немецкий сержант-майор не был послан, чтобы отомстить
позже. Но пить его всегда было слишком грязно.
Эта церемония закончилась, староста ушел в отставку, а деревенские больные были
привезли для нашего осмотра. Ужасные язвы, запущенные язвы, раны и
Искалеченные конечности были обнажены и выставлены на обозрение нашим самым неохотным взглядом.
Мы мало что могли для них сделать. Наши собственные запасы лекарств и
Для начала бинты были почти слишком малы для наших собственных нужд. Посредством
раз, когда мы проезжали три деревни, нам едва хватало ворса и мази
оставили, чтобы позаботиться о моей ране; но даже этот скудный запас мы сократили
половину за особо тяжкий случай.
"Неужели немцы ничего для вас не делают?" - требовали мы снова и снова
снова.
