Есть казахская пословица, одна из моих любимых – «каждый кюйши играет свой характер»
А еще говорят, что даже из одинаковых продуктов 10 разных поваров сварят 10 разных борщей.
Что ж, 7 нот, 12 звуков, 24 тональности. Набор уже много веков один и тот же, а разные авторы при его помощи выражают бесконечную разность себя, мира, характеров и явлений посредством музыки. Кто-то хуже, кто-то лучше.
Тем интереснее было слушать без сомнения лучший концерт ноября (а в этом ноябре в Алматы проходит огромное количество просто роскошных концертов). Сегодня, 19 ноября в зале Казгосфилармонии мы услышали Третью симфонию Бетховена, Первый фортепианный концерт Прокофьева и музыку из балета Равеля «Дафнис и Хлоя».
Подбор программы, на мой вкус, просто превосходный. Три довольно знаковых и даже культовых произведения трех композиторов. Все три произведения очень характерны для каждого из авторов, буквально – автопортреты их. Но, к слову, произведения характерны и для возрастов создания, своего рода архетип и энциклопедия взросления и становления мужчины.
1. Революция у нас в голове
Третья симфония Бетховена, «Героическая», Ми-бемоль мажор – произведение, которое уже давно в репертуаре нашего симфонического оркестра. Оно исполняется регулярно и исправно, не ошибусь, если скажу, что оно равно любимо и музыкантами и слушателями.
Одно из первых произведений Бетховена, которому перевалило за тридцать, получившее настоящее «бетховенское» звучание. Оно действительно гениально и на несколько порядков выше первых двух его симфоний. Начинается эпоха истинного Бетховена, с его борьбой, драмой и героикой. Завершая ранний период творчества и открывая зрелый, Героическая симфония в полной мере отражает тогдашний поиск композитора: еще не расставшись с революционными мечтами молодости он вступает на путь осознанной борьбы. По большому счету, до тридцати лет Бетховен написал не так много стоящих произведений – несколько сонат, первые фортепианные концерты, первые квартеты, «Творения Прометея».
Приближаясь к тридцатилетию, в самый страшный период своей жизни – во время «гейлигенштадского завещания», наступающей глухоты и близости к самоубийству он пишет одни из своих знаменитых сонат – «Патетическую» и «Лунную» и, как считается, начинает работать над замыслом большой симфонии, которая через несколько лет станет Третьей.
Пафос симфонии – в ее чистой героике, жизнеутверждающей, светлой, еще по-юношески оптимистичной. «Кто в юности не был социалистом, тот в старости будет негодяем», говорил Клемансо. Этот юношеский радикализм ясно виден в Героической симфонии.
Первая часть – радостное, солнечное сонатное аллегро, разумеется, не лишенное борьбы и драматизма, особенно в разработке. Эти чисто бетховенские приемы работы с мотивами главной и побочной партии, их оркестровое развитие, столкновение и синтез логично выливаются в торжествующий финал.
Вторая часть – знаменитый траурный марш, где сосредоточенная скорбь доходит до глубочайшего трагизма, причем огромного, всенародного масштаба. Это настоящая скорбь нации по своему герою.
Третья часть – стремительное и кружащееся скерцо.
Финал – тот самый загадочный контрданс, вариации на очень простую тему. Начинаясь с фортиссимо бурным пассажем оркестра в первом проведении темы вариаций динамика резко снижается, и мы слышим тихий, мерный, очень простой по мелодическому рисунку мотив, который звучит вкрадчиво, как тихие шаги. На мой взгляд, этот финал – энциклопедия всей симфонической музыки от Моцарта и на столетие вперед. Начинаясь с мотива, похожего на тему фуги из симфонии «Юпитер» Моцарта мелодия почти не изменяясь проходит эволюцию через вариации в духе Штрауса и вплоть до мощных вагнеровских звучаний меди. Весь симфонизм вырос из этой симфонии, и позднейшие композиторы еще не скоро выпрыгнули из бетховенских штанишек. Написали свои шедевры Меендельсон и Шуман, и только зрелые Дворжак и Брамс, и позже Брукнер и великий Малер переросли своего учителя.
И всю, всю симфонию мы ощущаем кружащийся дух танца, который прорывается неостановимо и мощно. Эта симфония – гимн Вене, ее дух, ее вечное кружение, само звучание ее улиц. Недаром Бетховен в ярости зачеркнул свое посвящение Наполеону – губителю Вены, чьи пушки уже навели свои жерла на великий город.
2. Как любить по-французски
Во втором отделении мы услышали музыку к балету «Дафнис и Хлоя» Мориса Равеля. Не так часто мы слышим Равеля со сцены, как хотелось бы, исключая, конечно, «Болеро».
Этот балет Равель, уже очень почтенный, зрелый мастер, приближающийся к сорока годам, написал по заказу Дягилева для знаменитых балетных «русских сезонов» в Париже. Музыка балета условно разделена на 2 сюиты по три раздела в каждой.
Музыкальный язык зрелого Равеля – это та самая импрессионистская сочность, роскошь красок, проникновение через форму явления в его внутреннюю суть. Равель в своей музыке отдает дань и волшебству мифа, эфемерности сказки и романтике возвышенной пасторальной любви, но в то же время он поет гимн полноте чувств, любви плотской, терпкому эротизму античной морали, круто замешанной на эстетике французской культуры той эпохи – эстетике Мопассана, Дега, Мане, Бодлера, и даже комически скончавшегося президента Фора.
Да, вероятно именно так любит самодостаточный мужчина в расцвете сил.
Полнокровность музыки выражается в оркестровке: на сцене четверной состав оркестра (поясню, оркестр не в четыре раза больше, а в каждой из основных групп духовой секции по 4 инструмента: 4 флейты, 4 фагота, 4 кларнета и т.д.; тем не менее – это много!). Вообще, Равель-оркестровщик – это отдельная песня. Такое мастерское владение тембрами – это буквальный музыкальный импрессионизм; краски, тона и полутона звучаний разных инструментов дают очень богатую палитру для создания образов – очень живых и глубоко написанных. Тем сложнее, конечно, такая партитура для музыкантов оркестра и для дирижера. Когда каждая краска так важна, каждый инструмент – солист, и нет просто неважных, проходных партий в оркестре – только большая выучка, сырганность, мастерство позволяют по настоящему превосходно зазвучать такой партитуре. Собственно, что сегодня мы и услышали в исполнении замечательных музыкантов нашего оркестра под руководством Каната Омарова.
Какая пышность у этой партитуры! Если вы внимательно следили, то вы могли заметить, что даже партии альтов и виолончелей композитор делит на голоса – это заметно, когда музыканты за одним пультом начинают играть по-разному.
Вообще, сам Равель называл эту свою музыку «хореографической симфонией». Это очень важно. Сегодня мы слушали ее в отрыве от танца - и она нисколько не проигрывает от этого. Эта музыка самодостаточна и способна рассказать свою историю без вербального пресуществления.
3. Первый курс: я!
Гвоздь программы и финал концерта - исполнение Первого фортепианного концерта Прокофьева. Солист – Амир Тебенихин. Это имя неизменно собирает в Алматы полный зал. Несомненно, Тебенихин – крупнейший пианист нашей сцены. Он выступает нечасто, тем больше публика ждет его концертов.
Кстати, один из последних случаев, когда мне довелось его слушать (не считая ре-минорного концерта Баха на сцене оперного), был два с половиной года назад, когда Амир Тебенихин так же исполнял концерт Прокофьева, но более зрелый – Третий. Об этом можно почитать здесь.
Первый концерт Прокофьева – произведение совсем юного автора. Он писал его в неполных 20 лет, в 1910 году (в одно время с предыдущим произведением Равеля), еще будучи студентом консерватории. Его же исполнением Прокофьев и заканчивал консерваторию как пианист. Выбор именно этого концерта сопряжен с тем, что в нем Прокофьев очень ярко показывает собственную пианистическую технику, присущую ему виртуозность. То есть, можно сказать что Прокофьев намеревался поразить экзаменационную комиссию неким пианистическим «цирком», неведомыми приемами и оригинальными кунштюками. Ставка гения оправдалась – молодому Прокофьеву после бурного обсуждения было присуждено первое место как пианисту (тогда, видимо, экзамены проходили в форме конкурса).
Первый концерт очень небольшой по форме, одночастный и недлинный, он звучит чуть более 15 минут. В нем ярко выразилась индивидуальность автора, его творческий почерк. С одной стороны, это узнаваемый мелодический и гармонический язык Прокофьева, с другой стороны сам творческий пафос и характер концерта – это очень бунтарское, с юношеским максимализмом выпячиваемое «я» композитора. С этим связана, в первую очередь, гораздо более выпуклая партия фортепиано, по сравнению с оркестром; оркестр здесь не более чем статист, рояль мощно доминирует и «глушит» оркестр. Молодой Прокофьев откровенно красуется, буквально швыряет слушателям в лицо «вот я каков! вот я как могу!». Помните этот тройной восклицательный знак меди перед каденцией солиста? Привлечение тройного внимания.
Кажется, это справедливо можно отнести и к фортепианной технике этого концерта, и к самой композиции. Ведь если бы этот концерт остался только «фортепианным цирком», то он не стал бы так любим и музыкантами, и слушателями. Нет, это блестящее произведение уже сложившегося, маститого автора. Его форма, несмотря на краткость – безупречна. Она сочетает в себе поэмность и сонатность. Работа с материалом, которого кажется слишком много, нигде не достигает перебора и в то же время избегает длиннот. Мелодии яркие и выпуклые, гармонический язык революционен. Прокофьев в этом раннем произведении выступает блестящим новатором и в нем уже в полной мере виден уникальный, мощный и самобытный прокофьевский стиль, который всего через несколько лет приведет композитора на вершины мировой славы.
Есть такая музыкантская шутка-притча: 1 курс: только Я! 2 курс: только Я и Бах! 3 курс: Бах – и я. 4 курс: только Бах.
Прокофьев знал эту притчу.
Исполнение Прокофьева Тебенихиным в очередной раз доказывает уникальную способность пианиста работать с разным материалом, глубоко, тонко и очень индивидуально его интерпретировать. Тебенихин-интерпретатор всегда удивляет; он находит новые звучания, какие-то очень собственные оттенки и стороны произведения, которое, казалось бы, уже много раз слышано и отлито в нашей музыкальной памяти в застывшие устоявшиеся формы. Эта важнейшая черта артиста – находить свой язык в общении с автором и оставаться не только исполнителем, но и сотворцом – присуща искусству Тебенихина в полной мере, как искусству любого большого, зрелого, признанного художника.
Мы знаем темперамент Амира Тебенихина. Как ему удаются лирические задушевные моменты! Его мягкие большие руки созданы для лирики. Мягкость в Прокофьеве без злобы, юмор без сарказма (а уж и того и другого у СергейСергеича хватало!). В Первом Прокофьева этого лирического мало – но Тебенихин сумел вытащить из него этого лирического много! Неспроста концерт, который в среднем играют чуть больше 15 минут в этот раз звучал чуть меньше 20 минут. Эта интерпретация (немного равелевская, немного гершвиновская) ничуть не испортила Прокофьева, напротив, во всем этом футболе она подчеркнула красоту, человечность, мягкость. Безусловно, и технические моменты подвластны пианисту, он с одинаковой легкостью играет и медленное пианиссимо и быстрое фортиссимо в пассажах. Но любим мы его именно за интимные высказывания – что подтверждает его игра на бис; кстати, что это было? Стыдно признаться, я не узнал пьесу.
4. Красная ручка Каната Омарова
У меня вопрос к необычной рассадке оркестра: вызываю разъяснительную бригаду. Почему альты сидят впереди? Оперная рассадка предполагает скрипки по флангам, альты и виолончели во втором эшелоне. Симфоническая, согласно старому анекдоту – скрипки слева, виолончели – справа. Расскажите, я не понял?
Оркестр сегодня звучал по-разному – и это не относится к программе. Как будто на Бетховене разыгрывались (несмотря на мою предвзятость – я обожаю эту симфонию). Невероятное наслаждение наблюдать за их работой в те немногие моменты, когда глаза открыты и не слушаешь их в темноте, весь превратившись в ухо. Отдельное слово о солистах: первая и вторая скрипки, первый альт и первая виолончель – играли сочным звуком, их было слышно, даже когда играла вся партия. И конечно – в многочисленных соло. Что за инструмент у первой скрипки?
Отдельный респект – первая флейта. Масса длинных и сложных соло, особенно в Равеле, в третьей части Бетховена. Огромное удовольствие наблюдать за игрой этого артиста, блестящее исполнение, удача вечера. Сразу после этого соло в Равеле – небольшое, но важное соло огромной альтовой флейты. Тоже удачно.
Неискушенный слушатель сливает все звучание оркестра в общую ткань – учитесь слушать правильно! Посмотрите, как работает каждый отдельный музыкант. Огромная ударная группа в Равеле – какие они молодцы? Как гулко, хтонически звучали контрабасы? Напоминает «Смерть Зигфрида» Вагнера, сумрачно, таинственно. Фундамент оркестра.
Канат Омаров справляется. Сильно, похоже, задрал темп в финале «Героической», солисты разъехались в начале одной из первых вариаций, я думал – оркестр не выдержит темпа и финал развалится – но нет, все справились. Как будто дирижер хотел сделать стремительный и легкий гайдновский финал. Зачем? На мой вкус – надо чуть медленнее, прожевать и растянуть. В таком темпе не слышно воя меди, а его не хватало, хотя в первой части медь часто неуместно выпячивалась. С балансом этой секции хотелось бы поработать.
Кстати, я второй раз в жизни слышу, чтобы повторяли экспозицию (в первой части Третьей симфонии), согласно классическим замыслам композиторов. Первый раз слышал, к слову, в исполнении Тебенихиным Крейцеровой сонаты Бетховена. Мне это нравится. Раньше так не было принято. За это маэстро Омарову отдельное спасибо. Надо блюсти классиков и не лениться повторять там, где написано.
Вообще, сегодняшняя игра оставила впечатление особой легкости, хотя и большого труда. Дирижер в рубашке, Тебенихин тоже весьма неформально, Омаров дирижирует пустыми руками, а в Равеле берет какую-то смешную красную ручку, как будто случайно оказавшуюся под рукой – мы словно на домашней репетиции. Я против всяческих академичностей и за всяческие свободы. Как у Маяковского: «ненавижу всяческую мертвечину, обожаю всяческую жизнь!». Статус не в строгом фраке, а в свободе творчества. Имеющий уши, да услышит – да, мы прекрасно слышали что не так, и в этот раз не чурались грязи, хоть и чесались руки. И иногда даже задумывались – а где же Бетховен? но ненадолго. Бетховен на месте.
***
Таким образом, сегодняшний концерт окунул нас в бурлящую, но опытную молодость, привел к эпикурейской мудрой зрелости, все еще полной сил, и вернул в кичливую и неспящую юность. Свет ярче на фоне теней, а настоящей радости, победы и счастья не может быть без горя, борьбы и слез. Все три сегодняшних произведения ярко это доказывают, при этом утверждая вечную правоту добра, любви и стремления к счастью, как и должно быть в нормальной жизни. Такая музыка заряжает огромной позитивной энергией и помогает смотреть на жизненные трудности, может и очень значительные, свысока, как на явление временное, после которого обязательно будет белая полоса; хорошее побеждает в любом возрасте, а что делает нас счастливыми – то и хорошо, этому учит нас такая разная и такая гениальная музыка, какую мы услышали в сегодняшнем концерте, а потому
--- слушайте хорошую музыку, и увидимся в концертном зале!