„Чего ради мне учиться в школе, если учитель, освоивший все школьные предметы, так и не научился любви?"

Асим переводил мне с хинди ее слова. «Давным- давно, когда Баба был маленьким и ходил в школу, он со своим приятелем любил на переменах запускать воздушных змеев». Она резко остановилсь, сморщила и без того морщинистое лицо, оперлась палкой о землю и, насупив брови, стала громко говорить: «За это учитель надавал им пощечин и отругал их последними словами». Ее голос и все тело дрожали от возмущения: «Бедный малыш не мог понять, что сделал не так. Он стал думать: „Чего ради мне учиться в школе, если учитель, освоивший все школьные предметы, так и не научился любви?" Он бросил школу, ушел из дома и решил впредь искать только Бога». Повернув в замке ключ, она отворила дверь своего кирпичного домика и на прощание бросила нам через плечо: «Со временем он стал учеником одного из местных святых».

Как-то поздно вечером я, Асим и еще четверо человек отправились вместе со Шрипадом Бабой в дальний лес. Было около половины десятого, и на землю опустилась тьма. Неподалеку на берегу Ямуны сидел какой-то садху; за спиной у него виднелся ситар, украшенный резьбой. Шрипад Баба представил его как мастера игры на ситаре и ученика того же учителя, у которого занимался легендарный Рави Шанкар. «Однако, в отличие от Рави, этот человек стал садху».

Грациозно склонив голову, ситарист поприветствовал нас, а затем закрыл глаза. На чернильно-черном небе сияла серебристая луна, звезды по-особому переливалась, и все эти лучезарные самоцветы танцевали в искристом потоке Ямуны. Где-то поблизости, невидимые в ветвях кадамбы, пели ночные птицы, издалека доносились крики павлинов, и легкий ветерок, напоенный ароматом ночного жасмина, ласкал наши тела. И посреди этой идиллии нежно зазвучал ситар. Звуки протяжного плача древней раги вплелись в симфонию вриндаванского леса, и в каждой ноте мне слышалась тоска, с которой музыкант взывал к Богу.