В дымных сумерках перемазанный в копоти мальчишка, не старше Мари-Лоры, катит им навстречу сервировочный столик.

В дымных сумерках перемазанный в копоти мальчишка, не старше Мари-Лоры, катит им навстречу сервировочный столик. Колесики со стуком подпрыгивают на гравии, на столике дребезжат серебряные ложки и щипцы. С каждого из четырех углов улыбаются полированные купидоны.

— Это дом Франсуа Жанно? — спрашивает мастер.

Мальчишка, не отвечая, проходит мимо.

— Ты не знаешь, что с…

Дребезжание столика удаляется.

Мари-Лора дергает отца за полу:

— Папа, ну скажи, пожалуйста.

В пальтишке, на фоне темных деревьев, она кажется бледнее обычного. Такой испуганной отец ее еще не видел. Не слишком ли много он требует от дочери?

— Горит дом, Мари, и люди воруют оттуда вещи.

— Что за дом?

— Тот дом, куда мы с тобою так долго шли.

Поверх ее головы он видит, как разгорается и гаснет на ветру обугленный дверной косяк. Сквозь дыру в крыше проглядывает темнеющее небо.

Еще два мальчика появляются из клубов дыма. Они тащат портрет в золоченой раме в два раза выше себя. С портрета хмурится давным-давно умерший прапрадедушка. Мастер вскидывает обе руки, чтобы остановить мальчишек:

— Его разбомбили?

Один говорит:

— Внутри еще много осталось.

Полотно картины идет волнами на ветру.

— Ты знаешь, где сейчас мсье Жанно?

Второй отвечает:

— Сбежал еще вчера. Вместе с остальными. В Лондон.

— Не говори ему ничего, — вмешивается первый.

Мальчишки вместе с добычей убегают по дорожке и тают во тьме.

— В Лондон? — шепчет Мари-Лора. — Друг директора в Лондоне?

Мимо них ветер гонит почерневшие листы бумаги. В деревьях шепчутся тени. Лопнувшая дыня на дорожке, словно отрезанная голова. Мастер увидел слишком много. Весь день, километр за километром, он воображал, как их пригласят в дом и накормят. Картофель с горячим нутром, куда они с Мари-Лорой будут вилками