Мы собирались почитать, так в доме же немец жил. И страшно было приносить такие книги в дом. А потом, когда немцев прогнали, так много всего произошло, что мы не успели их прочитать.
Ну, а другой случай такой был, — не спеша, рассказывал Иван Григорьевич. — Я уже сказал, что в колхозах много всякой скотины разбежалось по округе. Мы с Васькой как-то по полям лазили, искали какой-нибудь провиант, и наткнулись на двух лошадей. Они паслись в поле. Мы, выросшие в сельской местности, умели обходиться со всякой живностью, и, поймав степных красавцев, привели к Ваське домой. У него во дворе стоял большой сарай.
А потом, когда немцы в станице стояли, кто-то, наверное, сказал про лошадей. А может, они и сами увидели. Немцы пришли к Ваське, а мы как раз возле них возимся, кормим. Немцы меня на лошадь посадили и ударили ее кнутом. Лошадь встала на дыбы и понесла. Но сумел я справиться с ней, за станицей становил. Лошадь бросил, а сам тихонько в темноте домой пробрался. А дома уже паника. Матери кто-то сказал, что я на лошади проскакал, она плачет. Не чаяла уже меня живым увидеть.
Но самое страшное во время оккупации было то, что мы, подростки, вынуждены были прятаться, чтоб не угнали в Германию. Особенно ночами боялись спать в доме — часто были облавы. Вылавливали и сразу забирали. Приходилось спать то в сарае, то на чердаке — холодно, голодно, но зато у себя на Родине.
Иван Григорьевич замолчал. Внуки сидели тихо, боясь пропустить хоть слово. В саду на ветке пела птичка. Так спокойно и радостно было на душе. Подумалось: «Хотя бы внукам и правнукам не довелось пережить таких страшных времен, какие выпали на его долю».