Скорпион высунулся из щели между саманными кирпичами и замер.
«Принесло тебя на мою голову, – подумал Саша. – Мстить за своих
замученных родственников пришел, что ли?»
Воистину прогневал он Господа, когда сравнивал училищную
гауптвахту с кабульской гарнизонной. На фоне тех «хором», где он сейчас
находился, различие между ними казалось не столь уж разительным. И обе
они отличались от здешней «кутузки», как гостиничные номера (разных
классов, конечно) – от бедняцкой лачуги. Там хоть двери были! Настоящие,
а не эта протертая до дыр циновка, когда то, видимо, лежавшая на полу, но
за ветхостью теперь загораживающая дверной проем. И постоялец сего
«отеля» мог бы запросто взять и уйти, если бы не веревки, стягивающие
его руки и ноги.
Как попал в плен, Александр не помнил. Свою очередь по туземному
гранатометчику помнил, вырвавшийся из ствола его «пушки» язык пламени
помнил, а дальше... Солнечный день тут же сменился душной ночью и
немилосердной тряской. Мысли в голове ворочались чрезвычайно туго,
будто заржавленные шестерни, и лишь через некоторое время удалось
сообразить, что он лежит в кузове автомобиля, катившего куда то не то по
разбитой дороге, не то вообще по бездорожью. А непроглядная ночь вокруг
царила, потому что на голову был надет какой то нестерпимо вонючий
мешок. Вдобавок к туго стянутым рукам и ногам. Осознание того факта,
что он, поручик Бежецкий, находится в плену у бунтовщиков, пришло еще
позднее...
Сдернули с головы пыльную, пропахшую псиной тряпку лишь здесь –
в «темнице». И тут уже все остатки сомнений улетучились без следа.
Сумрачные бородачи в долгополых халатах и с чалпаками на головах, как
две капли воды походящие на давешних декхан, только вооруженные с ног
до головы, перепоясанные пулеметными лентами – они смахивали на кого
угодно, только не на людей, знакомых со словами «сострадание»,
«милосердие» и «военнопленный».
Остаток дня Бежецкий чувствовал себя диковинным зверем,
угодившим в зоопарк: в «камере», где он был «заперт» (хотя, строго говоря,
запереть ее было невозможно в принципе), перебывало, наверное, все
население этого немаленького, по прикидкам офицера, кишлака.
Вооруженные мужчины и закутанные до самых глаз женщины.В хижину вошли еще два посетителя. Один точно был мужчиной: борода лопатой, шерстяной чалпак на голове, туго перепоясывающая бесформенный халат новенькая портупея... «Не мой ли „Федоров“! – зацепился Саша взглядом за кобуру, казалось, только что вынутую из упаковки. – Да вряд ли... Мало ли оружия в руки инсургентов попало?» Второй «зевака», судя по фигуре, вроде бы тоже был мужчиной, но лицо его заматывала какая то тряпка, похожая на паранджу туземок. С чего бы это вдруг? Владелец «Федорова» чиркнул кресалом и затеплил глиняный светильник, напоминающий соусник с длинным носиком. До этого Бежецкий вполне обходился светом костра, просачивающимся внутрь сквозь прорехи, в обилии украшающие «дверь» (да и сама она была сплетена настолько редко, что больше походила на рыболовную сеть, просвечивающую насквозь), но «ночник» показался привыкшим к полутьме глазам таким ярким, что пришлось зажмуриться. Это естественное действие почему то вызвало у вооруженного такой приступ хохота, что он едва не выронил светильник, успокоившись лишь после того, как закутанный шикнул на него, продемонстрировав, кто в парочке за главного. Знаком велев поставить лампу на земляной пол так, чтобы свет не падал на лицо пленника, закутанный присел на корточки и долго изучал связанного офицера, будто энтомолог, только что отловивший редкостного жука или на диво уродливую гусеницу. На этот образчик живой природы связанный по рукам и ногам Александр сейчас походил больше всего. «А ведь это европеец, – внезапно подумал Саша, отметив про себя, что любопытствующему субъекту явно неудобна поза, которую азиаты, все до единого, полагают простой и естественной. – Ишь, егозит...» Ночной гость едва заметно переносил тяжесть тела то на пятки, то на носки. – Хватит прикидываться, – буркнул он . – Или встаньте уж, или сядьте зачем ноги зря калечить?