15
Я смотрю на его лицо и не могу оторвать взгляд.
Его лицо, ещё молодого человека, начинает стремительно меняться, стареть, сморщиваться. Его мёртвые глаза белеют и выползают желеобразными зеленоватыми амёбами из тёмных глазниц. Из открывшихся глазных провалов продолжает вытекать серая студенистая субстанция.
Жизненный цикл танатомикробиома этого организма вместо месяцев занимает секунды! Под одеждой его тело двигается, красная материя пуховика шевелится! Несколько мгновений кажется что труп силится встать, он дёргает руками и затихает.
Мне становится дурно.
Я не в состоянии отвести глаза.
Я бессилен что-либо сделать.
Ужас происходящего впитывается в мою память помимо моей воли, тело деревенеет. Я не могу пошевелиться.
Процесс разложения трупа ускоряется, кожа на лице эвакуаторщика, ещё минуту назад, молодом и свежем, рвётся, отслаивается кусками, обнажая жёлто-коричневый череп.
Ускоренный в сотни раз автолиз подходит к своему логическому завершению. Под его одеждой гремят кости.
Сколько же лет было этому бедолаге, до того как он, ещё совсем молодой мужчина, приехал в это проклятое место по моему злополучному вызову. Приехал, ни о чём не подозревая, выполнять свою обыденную работу. Неопознанный объект, в виде приемлемой для человеческого глаза лестницы, делает эту захолустную стоянку настоящими вратами в преисподнюю.
Финн эвакуаторщик ни в чём не виноват, ну разве что в том, что ответил по неосторожности на мой телефонный звонок, и его «хельветти» оказалось пророческим. Именно это с ним и произошло — он ушёл хельветтиин прямой дорогой.
Ему пожалуй было лет тридцать, тридцать пять. Козлиная жиденькая бородка его старила. Несколько минут назад эта живая бородёнка сотрясала морозный воздух. Я вспомнил его мутный, неосмысленный взгляд безумца. Объект воздействовал на него, манипулировал им, и убил его.
Объект распорядился его судьбой с поразительной лёгкостью. Никакого сопротивления со стороны жертвы!
Механическое убийство, после зрительного контакта, исключающее возможность любого сопротивления со стороны приговорённого.
Теперь от него остались обтянутые лоскутами сморщенной коричневой кожи кости.
Накатывает запоздалый, невыносимый, маслянистый смрад. Он как, надетый на мою голову, полиэтиленовый пакет закупоривает носовые пазухи. Не дышать не получается. Но и дышать не возможно. Лёгкие рвёт изнутри, словно трупная вонь внутри меня материализуется и превращается в двигающихся по моему телу мелких червей.
Меня тошнит. Рвотные позывы выворачивают желудок. Я упоительно блюю, сотрясаясь в конвульсиях. Слово «упоительно» вовсе не сочетается с «блюю», но я чувствую неземное облегчение.
Рвотные спазмы прекращаются.
Запах рассеивается.
Морозный воздух пахнет морозным воздухом и лесом.
Я могу двигаться и в состоянии повернуть голову, отвести глаза в белизну нетронутого искрящегося снега, прочь, прочь от этого жуткого зрелища.