унылые нестроевые

Двое унылых нестроевых в сидящих колом серых шинелях с
металлическим грохотом сволокли гроб за приделанные по краям ручки в промозглую сырость поздней московской осени.  Саша шагал следом за ними,  стараясь не глядеть,  как подпрыгивает длинный серый ящик на неровностях аппарели.
С гробами так не обращаются. Их нужно нести бережно, будто они до краев полны драгоценным содержимым, которое нельзя расплескать. Но то –  солидные цивильные гробы из полированного дерева,  с серебряными кистями и золочеными ручками... Или попроще – обитые черным глазетом. Или еще проще  –  дощатые некрашеные  –  для бедноты.  Но не безликий, неряшливо запаянный железный ящик, никак не стыкующийся с понятием «вечность»...
Одинокую женскую фигурку,  застывшую на мокром бетоне взлетной полосы,  он разглядел еще из самолета.  И сразу узнал,  хотя на тех фотографиях,  что Иннокентий Порфирьевич с гордостью ему демонстрировал,  эта женщина была моложе.  Много моложе.  Лет на тридцать. Или на пятьдесят... Или на одну жизнь.
И чем ближе он подходил к ней, тем все более замедлял шаг...
–  Добрый день,  –  очень знакомо улыбнулась ему вдова,  избавив от
тягостного начала. – Вы Саша? Саша Бежецкий, да?
–  Да...  –  У Бежецкого перехватило горло,  и он вынужден был
откашляться. – Да, это я, сударыня. Добрый день, – запоздало поздоровался он.
– Иннокентий много о вас говорил. Вы были очень дружны?
– Да...
Госпожа Седых не смотрела на стоящий в метре от нее гроб, будто его
не было совсем,  щебеча,  словно на светском рауте.  Лишь покрасневшие глаза и тщательно припудренные пунцовые пятна на скулах выдавали ее.
–  Скажите,  Саша,  –  внезапно перебила она сама себя на полуслове.  – Как он... умер?
Промолчать было невозможно.