Развитие буддийского изобразительного искусства в первые века существования централизованного государства сопровождалось первым великим расцветом японской поэзии. Поскольку двор не имел собственной письменности, функционирование государства зависело от использования китайской иероглифики: по-китайски записывали официальные тексты, своды законов, официальные объявления и национальные хроники. Негосударственные формы письменной коммуникации, например буддийские сутры и стихи, также основывались на китайской письменности. Однако устный китайский язык был чрезвычайно далек от устного японского. Китайский язык моносиллабический (то есть слова преимущественно односложные.), тональный, а также не имеет глагольных времен, тогда как японский — полисиллабический, нетональный (считается, что в японском есть два тона, в отличие от четырех тонов китайского языка.) и обладает развитой флективностью (то есть обширным словоизменением. — Прим. пер.){19}. Первоначально в Японии для официальной коммуникации в основном использовали классические китайские иероглифы кандзи для передачи значений слов, однако в VIII веке иероглифы начали использовать фонетически, как буквы, что позволило передавать разговорную японскую речь при помощи китайской письменности. Фонетическое использование иероглифов известно как манъёгана. Этот способ был использован при написании первого летописно-мифологического свода «Кодзики», а также поэтического сборника «Манъёсю». Классическая китайская письменность превалировала в большинстве официальных и религиозных текстов, включая более стандартизированную хронику «Нихон сёки» (первая официальная историческая хроника, «Кодзики», была на долгое время забыта и в число канонических не входила) и сборник японских стихов в китайском стиле «Кайфусо».
Примерно в IX веке метод использования китайских иероглифов для передачи японских звуков развился в собственный слоговой алфавит из 47/48 символов под названием кана. Хотя это теоретически позволяло японцам писать на своем языке с использованием исключительно каны, множество китайских слов вошло в японскую лексику в иероглифическом написании. В результате японцы разработали письмо с использованием и китайских иероглифов, и азбуки-каны, поэтому японская письменность — одна из самых сложных в мире на сегодняшний день.
В первой главе говорилось о «Кодзики» — самом раннем из дошедших до нас памятнике японской словесности (закончен в 712 г.) — и «Нихон сёки» (закончен в 720 г.) как об источниках сведений о японской мифологии. Оба свода были созданы императором Тэмму в 670-х годах с целью легитимизации и прославления власти Ямато в стиле ранних китайских династических хроник. В них генеалогия императорской семьи переплеталась с мифами, легендами, песнями и стихами. «Кодзики», написанный и по-японски манъёганой, и классической китайской иероглификой, был более трудным для чтения и менее систематизированным, чем «Нихон сёки», который лучше отражал стиль и принципы построения китайских династических хроник, а также содержит больше отсылок к конфуцианским и буддийским мотивам, позаимствованным из китайских и корейских источников. «Нихон сёки» считается вполне достоверным историческим источником о событиях начиная с VI века. Оба памятника отражают амбиции японского двора утвердить свой уровень развития наравне с Китаем и Кореей. В то же время в хрониках явно прослеживается этноцентризм: Япония изображается центром мира, а богиня Солнца — самым могущественным божеством во Вселенной. В XVIII–XIX веках местные ученые, к примеру Мотоори Норинага или Хирата Ацутанэ, опираясь на эти тексты, обосновывали шовинистическую концепцию превосходства Японии над другими народами (об этом см. главу 6).
Поэзия — центральный элемент культурной жизни при дворе эпохи Нара: способность складывать стихи была обычным требованием для административных должностей. Хотя в «Кодзики» и «Нихон сёки» содержится масса стихотворений и простых песен, первые целенаправленные усилия по составлению именно стихотворных сборников относятся к середине VIII века — это «Кайфусо», завершенный в 751 году, и «Манъёсю», законченный вскоре после 759 года. «Кайфусо» состоит из 120 стихотворений на классическом китайском языке. Большинство из них переполнено аллюзиями на китайскую литературу и историю, что отражает уважение элит к более высокой цивилизации континента и желание к ней приблизиться. «Манъёсю», сборник в 20 свитках, содержит почти 4500 стихотворений, и его часто считают истинным началом японской поэтической традиции и почитают среди наиболее выдающихся произведений японской литературы. В течение многих столетий эта книга служила эталоном для поэтов, писателей и художников.
Японскую литературу и поэзию часто описывают на контрасте с западной: для западной будто бы важнее идеи, действия и нравоучительность, тогда как для японской характерны эмоции, красота и размышления о природе и смене времен года. Такие значительные контрасты подпитывают стереотипы о японском национальном характере, хотя на самом деле обусловлены разными стилями и темами соответствующих текстов. Многие японские поэты предпочитали выразительную лирику педантичным стихам о доблести. Две самые частотные темы классической японской поэзии — это романтическая любовь и природа. Особенно же поэтов привлекала мимолетность красоты в природе: они воспевали хрупкую величавость смены времен года. Поэтические слова и образы, говорящие о весне, включают туман, песни лягушек и соловьев и, конечно, цветение сакуры. Глициния, лотос и цикады намекают на лето; полнолуние перед осенним равноденствием и багряная листва кленов говорят об осени; холодные блеклые пейзажи и голые ветви деревьев обозначают зимнюю пору. Эти «сезонные» средства выразительности широко используются в стихах до сих пор. Чувствительность к изменению и течению времени, описанному через различное состояние природы в разные сезоны, отражает буддийские размышления о скоротечности и цикличности жизни.
Ранние стихотворения часто следовали китайской традиции, предписывавшей сочинять стихи по случаю государственных ритуалов, церемоний и событий, например на смерть монарха, на приезд чужестранных послов или на путешествия и паломничества членов Императорского двора. По сравнению с «Кайфусо» в «Манъёсю» гораздо меньше конфуцианских идей и отсылок к китайской традиции. Далее на протяжении IX–X веков придворная поэзия выработала жесткие правила и формы, сильно ограничивая выбор тем и эмоций для описания. Порой говорят, что стихотворения из «Манъёсю», часто непричесанные и эмоционально искренние, являются первым настоящим отражением японского духа. Ученые националистического толка заявляли, что этот сборник проявляет чистый, искренний, первозданный характер ранних японцев, существовавший до прихода китайской философии, религии и литературы. Тем не менее сложно поддержать такие суждения, учитывая, что даже самые ранние дошедшие до нас образцы уже демонстрируют глубокое китайское влияние.
Стихотворения в «Манъёсю» расположены в хронологическом порядке — от произведений, предположительно приписываемых авторам глубокой древности, до стихов, сложенных в VIII веке. Большинство стихотворений делятся на следующие тематические категории: любовь и разлука; горе и сожаления; путешествия; природа. Абсолютное большинство произведений — около 4000 — короткие стихотворения танка, состоящие из пяти строк со следующей слоговой структурой: 5–7–5–7–7. Этот жанр будет доминировать в течение многих веков, однако в сборнике также есть 265 длинных стихотворений тёка, редко встречающихся в более поздних сборниках классической поэзии.
Одна из любопытных особенностей «Манъёсю» заключается в том, что многие стихотворения как будто бы написаны людьми разных сословий, например крестьянами, солдатами или попрошайками, наряду с императорами и другими аристократами. Такие произведения описывают трудности жизни бедняка или одиночество солдата, заброшенного в дальнюю провинцию и скучающего по дому. В некоторых других стихотворениях встречаются простонародные выражения или деревенские диалекты. Современные ученые считают, что на самом деле все стихотворения были написаны придворными, просто в некоторых случаях они писали от имени бедняков, поскольку представители других сословий просто не обладали достаточным для стихосложения образованием. Тем не менее наличие в этом сборнике точки зрения простых людей отличает его от более поздних императорских антологий.