Интересно отметить, что американские власти отнеслись к новым фактам более реалистично, чем французские. Отчасти это объяснялось тем, что (до 1914 года) у них не было предвзятого представления о войне на континенте; отчасти потому, что американцы, поглощенные мобилизацией своих сил, имели представление о западном фронте, которое само по себе было стереотипом, исключавшим их сознание какого-либо очень яркого ощущения других театров военных действий. Весной 1918 года эта американская точка зрения не могла конкурировать с традиционной французской точкой зрения, потому что, хотя американцы чрезвычайно верили в свои собственные силы, у французов в то время (до Кантиньи и Второй Марны) были самые серьезные сомнения. Американская уверенность наполнила американский стереотип, дала ему ту способность обладать сознанием, ту живость и разумную остроту, то стимулирующее воздействие на волю, тот эмоциональный интерес как объект желания, то соответствие с деятельностью в руках, которую Джеймс отмечает как характеристику того, что мы считаем "реальным". [Примечание: Принципы психологии, Т. II, стр. 300.] Французы в отчаянии оставались прикованными к своему принятому образу. И когда факты, грубые географические факты, не соответствовали предвзятому мнению, они либо подвергались цензуре, либо сами факты были искажены. Таким образом, трудность, с которой японцы добрались до немцев на расстоянии пяти тысяч миль, была в какой-то мере преодолена за счет того, что немцы прошли более половины пути, чтобы встретиться с ними. В период с марта по июнь 1918 года предполагалось, что в Восточной Сибири будет действовать немецкая армия. Эта призрачная армия состояла из некоторых Немецкие заключенные действительно видели, о большем количестве немецких заключенных думали, и главным образом о заблуждении, что эти пять тысяч миль, разделяющих их, на самом деле не существовали. [Сноска: См.в этой связи интервью г-на Чарльза Грасти маршалу Фошу, "Нью-Йорк таймс", 26 февраля 1918 года. "Германия идет по России. Америка и Япония, которые в состоянии это сделать, должны отправиться на встречу с ней в Сибирь". См. также резолюцию сенатора Кинга от штата Юта от 10 июня 1918 года и заявление г-на Тафта в "Нью-Йорк Таймс"., 11 июня 1918 года, и обращение к Америке 5 мая 1918 года г-на А. Дж. Сака, директора Российского информационного бюро: "Если бы Германия была на месте союзников… у нее было бы 3 000 000 сражений на Восточном фронте в течение года".]
3
Истинное представление о пространстве-это не простой вопрос. Если я проведу прямую линию на карте между Бомбеем и Гонконгом и измерю расстояние, я ничего не узнаю о расстоянии, которое мне придется преодолеть во время путешествия. И даже если я измерю фактическое расстояние, которое я должен пересечь, я все равно знаю очень мало, пока не узнаю, какие корабли находятся на вооружении, когда они ходят, как быстро они идут, могу ли я обеспечить себе жилье и позволить себе заплатить за это. В практической жизни пространство-это вопрос доступного транспорта, а не геометрических плоскостей, как старый железнодорожный магнат знал, когда угрожал вырастить траву на улицах города, который его оскорбил. Если я еду на автомобиле и спрашиваю, как далеко до места назначения, я проклинаю как абсолютную идиотку человека, который говорит мне, что это три мили, и не упоминает об объезде в шесть миль. Мне не идет на пользу, когда мне говорят, что это три мили, если ты пойдешь пешком. С таким же успехом я мог бы сказать, что это одна миля, как летит ворона. Я не летаю, как ворона, и я тоже не хожу. Я должен знать, что для автомобиля это девять миль, а также, если это так, то шесть из них-колеи и лужи. Я называю неприятным пешеходом того, кто говорит мне, что это три мили, и плохо думаю об авиаторе, который сказал мне, что это одна миля. Оба они говорят о пространстве, которое они должны охватить, а не о пространстве, которое я должен охватить.
При проведении пограничных линий возникли абсурдные сложности из-за неспособности понять практическую географию региона. В соответствии с какой-то общей формулой, такой как самоопределение, государственные деятели в разное время рисовали линии на картах, которые при осмотре на месте проходили через середину фабрики, по центру деревенской улицы, по диагонали через неф церкви или между кухней и спальней крестьянского коттеджа. В пастбищной стране существовали границы, которые отделяли пастбище от воды, пастбище от рынка и в индустриальной стране рельсы отходят от железной дороги. На цветной этнической карте линия была этнически справедливой, то есть только в мире этой этнической карты.
4
Но время, не меньше, чем пространство, живет плохо. Распространенным примером является человек, который пытается, составляя тщательно продуманное завещание, контролировать свои деньги еще долго после своей смерти. "Это было целью первого Уильяма Джеймса",-пишет его правнук Генри Джеймс [Сноска: Письма Уильяма Джеймса, Т. I, стр. 6.] "чтобы обеспечить, чтобы его дети (некоторые из которых были несовершеннолетними, когда он умер) могли по своему трудолюбию и опыту пользоваться большим наследством, которое он собирался им завещать, и с учетом этого он оставил завещание, которое представляло собой объемистое сочетание ограничений и инструкций. Тем самым он показал, насколько велика была его уверенность в собственных суждениях и его забота о моральном благополучии своих потомков". Суды расстроили завещание. Ибо закон в своем возражении против вечности признает, что существуют четкие пределы для полезность того, чтобы позволить кому-либо навязывать свой моральный трафарет неизвестному будущему. Но желание навязать это-очень человеческая черта, настолько человеческая, что закон позволяет ей действовать в течение ограниченного времени после смерти.
Пункт о внесении поправок в любую конституцию является хорошим показателем уверенности авторов в том, что их мнения будут услышаны последующими поколениями. Я полагаю, что существуют конституции американских штатов, в которые почти невозможно внести поправки. Люди, создавшие их, могли иметь лишь слабое представление о потоке времени: для них Здесь и Сейчас было так блестяще ясно, Будущее было таким туманным или таким ужасающим, что у них хватило смелости сказать, как должна протекать жизнь после их ухода. И затем, потому что конституции трудно кроме того, ревностные люди со вкусом к мортмейну любили писать на этой нетленной латуни всевозможные правила и ограничения, которые, при любом приличном смирении относительно будущего, должны быть не более постоянными, чем обычный устав.