Из многолетней истории выездных сборов кроме различных дел, упражнений и процедур, укладывающихся в рамки законов дружбы, у нас сложилась еще одна традиция, которую мне хотелось бы чуть подробнее осмыслить. После завершения «огонька» и рассмотрения «проблем», прежде чем разойтись по палаткам, домикам или спальням, рассказываются «Страшные истории».
То, что «страшные истории» оказывают ни с чем не сравнимое эмоциональное и психологическое воздействие на подростков и детей – об этом и спорить нечего. Это так. Я сам люблю рассказывать и слушать страшные истории. Но долгое время их педагогическая подоплека мне представлялась неясной, как и то – можно ли включать их в контекст педагогических целей и задач, которые решает педагог, работая с детским и подростковым коллективом.
Давайте, коллеги, попробуем в этом разобраться.
Основной эмоцией, которую вызывают страшные истории, на что они, собственно, и направлены, является эмоция страха и ужаса. Хорошо это или плохо, когда дети их переживают?
Ну, во-первых, как бы лично мы, педагоги, к этому не относились, подростки всегда будут экспериментировать с собственным эмоциональным багажом, стремясь пережить возможно более полный спектр эмоций и чувств. И страх здесь не исключение. Более того, как и всякая сильная эмоция, переживаемая коллективно, эмоция страха способна играть на общее эмоциональное сплочение коллектива. И в этом она мало чем отличается, скажем, от коллективной радости или коллективной печали.
Правда Зигмунд Фрейд утверждает, что стремление к переживанию страха и ужаса в глубине подсознания смыкается с сексуальным комплексом, что это одна из превращенных форм сексуального удовлетворения…
Да, это очень глубокомысленное утверждение. Настолько глубокомысленное, что практически не поддается проверке. Хотя вполне возможно, что в той глубине подсознания, куда уходит эмоция страха, все остальные чувственные комплексы, в том числе и сексуальность, находятся в синкретическом единстве, и возбуждение одного из них приводит к возбуждению и других.
Но еще раз подчеркну, мы можем гнушаться какими-то явлениями и феноменами в детской и подростковой среде как «нечистыми», но они, наши дети и подростки, на основании этого не перестанут проходить через них, реализуя свою естественную экспериментаторскую сущность. Поэтому лучше подумать о возможности включения этих явлений в тот или иной педагогический контекст.
Я лично вижу другую, я бы даже сказал главную – духовную опасность - так называемых страшных историй. Эта опасность заключается в том, что они воскрешают языческое мировоззрение, главной сутью которого является дуализм – равноценность добра и зла как такового в мироустройстве, в котором зло занимает не менее «почетное» место, чем зло, и исход их борьбы далеко не предопределен, более того – зло может торжествовать на вполне «законных» основаниях. А это прямая антитеза христианскому мировоззрению, по которому зло есть лишь момент в развитии добра, оно ограничено всемогущим и всеблагим Богом и не имеет самостоятельной субстанциональной сущности. Зло – это только искажение добра, но отнюдь не равноценная ему, как в язычестве, категория.
Из этой переоценки значения зла, неосознанно провоцируемой страшными историями, уже как естественный «хвост» влекутся различные суеверия, предрассудки и другие пережитки «магического» сознания, воскрешенные неистребимо живущим в душе каждого, в том числе ребенка, язычеством.
В общем, можно констатировать: увлечение страшными историями это реальное проявление того «двоеверия», которое является отличительной особенностью неразвитого православного сознания, когда поверхностная христианская оболочка прикрывает глубины языческого подсознания.
Это реальность, коллеги, хотим мы этого или нет, и наша задача – научиться работать с этой реальностью.
Теперь перейдем к положительной стороне страшных историй, поразмышляем о возможности их педагогического инструментирования.
Главный педагогический метод, который может быть использован на материале страшных историй, это метод внушения. Удачно рассказанная страшная история по глубине психологического воздействия напоминает гипноз. Души замерших от ужаса слушателей настолько открыты, что они полностью лишены возможности какой-либо критической оценки поступающей в них информации. Они просто как губка впитывают все, что в них поступает. Страх полностью парализует «критические фильтры» сознания.
Еще раз подчеркну, это, может, и плохо, но это – психологическая реальность. Поэтому нам, педагогам, остается только это умело использовать. Какие идеи, понятия, образы, «паттерны поведения» можно внушить нашим подопечным в то время, как они поддаются внушающему гипнозу страшных историй? Это главный вопрос, в котором определяется педагогическая целесообразность рассказанной педагогом страшной истории. Как сделать так, чтобы это оказалось педагогически и нравственно оправданным?
Собственно, во многих, а я бы даже сказал в большинстве страшных историй некий первоначальный нравственный капитал уже заложен. Как правило, там всегда есть положительный герой, страдающий из-за происков темных сил или отправляющийся на бескомпромиссную борьбу с ними. Другое дело, что это нравственное содержание очень часто затемнено психологическими эффектами страха и ужаса, а порой и подавляется торжеством злых сил.
Задача педагога – так обработать страшную историю, чтобы выделить в ней нравственно развивающее содержание и донести его до открытого сознания слушателей за внешней оболочкой ужасов и страхов. Но, конечно, важно и не переусердствовать в этом направлении. Страшная история не должна превращаться в нравоучение «по поводу…» Нравственно развивающее содержание должно даваться не столько в тексте, сколько в контексте, через сам ход сюжетных перипетий и без всяких нравоучительных сентенций. Хотя последние, в принципе, возможны, но они должны родиться уже в последействии страшной истории, если сами ребята пытаются извлечь из нее какой-либо вербальный нравоучительный урок.
Я уже много лет занимаюсь коллекционированием и обработкой страшных историй. Пару таких обработок я хочу вам представить.
Первая история – это как бы эмоциональная разминка, позволяющая мобилизовать внимание и создать атмосферу загадочности и страха. Ее я обычно рассказываю новичкам, чтобы подготовить и протестировать их эмоциональную восприимчивость. Перед началом истории ребятам дается задание, с самого начала слушать внимательно, потому что только так можно будет разгадать загадку, явленную в истории, причем, без участия каких-либо потусторонних сил.
Страшная загадка
Это случилось на территории Северного Кавказа, в той его части, где невысокие горы постепенно переходят в широкие степи.
Поздно вечером по остывающей после дневной жары дороге шли три путника. Это были три горца. Двое взрослых мужчин и один молодой юноша, почти мальчик. Местность вокруг была самая обычная: небольшие перелески из невысоких деревьев между широких полей и степей, на которых кое-где виднелись пасущиеся стада овец и баранов.
Путники шли достаточно долго, пока не начало темнеть, и не стало пора подумать о ночлеге. Как раз впереди показался небольшой аул.
- Вот и хорошо, - сказал один из взрослых горцев, - Здесь и переночуем.
Но второй не поддержал этого предложения, и, как будто что-то припоминая, сказал:
- Я знаю этот аул. Нехорошая идет о нем молва. Я слышал, что жители его по какому-то странному и нехорошему обычаю не хоронят сразу своих покойников, а оставляют их лежать в гробу целую ночь в свежевырытой могиле.… Не будем останавливаться у них на ночлег. Ночь теплая, еда у нас есть – переночуем… да, вот хотя бы под тем деревом, недалеко от рощи.
На том и порешили. Путники поужинали, и стали укладываться на ночлег. К этому времени уже совершенно стемнело, и на темном беззвездном небе среди слоистых туч показалась яркая луна.
Вдруг со стороны рощи послышался неясный стук: тук-тук, тук-тук-тук… Путники, приподнявшись, обернулись в сторону рощи и прислушались. Стук повторился, потом еще и еще: тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук… Неприятная и страшноватая догадка почти одновременно пришла на ум всем троим. То, что они приняли за небольшую рощицу, около которой остановились, на самом деле было ни чем иным, как кладбищем.
- Тук-тук, тук-тук-тук, - с какой-то зловещей регулярностью продолжали лететь оттуда неясные стуки.
Пока старшие раздумывали, что это могло быть, и стоит ли здесь оставаться дальше, неожиданно решительно поднялся молодой юноша. «Обо мне могут подумать, что я трус», - мелькнула у него мысль, и горячая кровь ударила в голову.
- Я пойду и посмотрю! – решительно сказал он и направился по направлению к кладбищу. Он даже не услышал, как взрослые горцы крикнули ему вслед, чтобы он вернулся.
- Тук-тук, тук-тук-тук, - летело ему навстречу из темнеющей массы скученных деревьев.
Однако по мере приближения к кладбищу, решительность стала постепенно покидать юношу. Уж слишком страшно выглядело в лунном свете приближающееся все ближе кладбище с доносящими из его глубины в ночной тишине глухими звуками: тук-тук-тук, тук-тук…
Видимо, от чрезвычайной ветхости ограда кладбища совсем завалилась на сторону, и с замиранием сердца юноша вошел под кроны застывших деревьев. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь пелену облаков, виднелись покосившиеся кресты, а в другой стороне белесые мусульманские надгробия, многие из которых почти не было видно из-за буйно разросшейся растительности.
- Тук-тук-тук, тук-тук-тук, - вся явственнее доносилось из самой середины кладбища, где растительность поднималась особенно густо и непроницаемо. Сделав еще несколько шагов вперед, юноша с ужасом почувствовал, что земля как будто стала уходить у него из под ног. Скованный непереносимым страхом, он даже не закричал, когда съехал в какую-то яму, видимо, оказавшуюся старой провалившейся могилой. Под ногами хрустнули прогнившие доски, и только почти сверхъестественным усилием, схватив разлапистые стебли репейника, раскинувшегося у самой головы, он выскочил обратно.
Бежать назад было не менее страшно – юноша уже достаточно углубился внутрь кладбища – и, переведя дух, почти потеряв способность ощущать что-либо от пережитого ужаса, он продолжил движение навстречу время от времени возобновляющемуся стуку.
Вот, наконец, самый центр кладбища – заросшая невысокими, но плотными кустами рябины и терновника поляна. Стараясь даже не дышать, юноша раздвинул руками ближайшие кусты и замер. В это время из-за плотной пелены облаков выглянула огромная, как будто даже раздувшаяся от света луна. Ее холодное синюшное сияние четко выделило в центре поляны свежевырытую могилу. Земля не совсем ровным холмиком высилась со стороны, противоположной той, откуда появился юноша.
- Тук-тук, тук-тук-тук, - ужасающе звонко донеслось, казалось, из самой глубины могильной ямы.
Юноша не мог уже идти – ноги не повиновались ему – и он, опустившись на четвереньки, по-собачьи пополз к могиле. – Тук-тук-тук, тук-тук, - все ближе и ближе звенело у него в ушах.
Вот, наконец, и край могилы. Юноша, вцепившись в обрыв могилы, подтянул тело к ее краю, так что лицо его наполовину зависло над ужасающей бездной провала. Глаза его были закрыты. На несколько секунд он замер, как будто отключившись от всего окружающего или даже потеряв сознание. Но новый резкий стук – тук-тук! тук-тук!.. – инстинктивно заставил его открыть глаза!..
Однако луна к этому времени уже снова укрылась в пелене облаков, и ничего кроме черного провала расширенными до белых орбит глазами юноша не увидел.
-Тук-тук, тук-тук-тук! – жутким гулом прокатилась по мозгам очередная серия совсем близких звуков. Казалось, протяни руку…
Уже мало соображая, что он делает, юноша стал опускать руку в черную бездну, для чего ему пришлось сильнее вытянуться и уже зависнуть над могилой. Еще глубже…
И вдруг его рука наткнулась и схватилась за что-то твердое, словно сделанное из кости. Ничего не понимая, юноша хотел было еще сильнее вытянуться над могилой, как вдруг это нечто сильно дернулось в его руке, и потеряв равновесие, с раздирающим душу криком ужаса, юноша сорвался в могилу…
Здесь нужно выдержать паузу, понаблюдав за степенью «вовлеченности» всех слушателей и предложить им разгадать, что же это все-таки было. Отклоняя все «сверхъестественные» версии, рассказчик предлагает всем мысленно вернуться в самое начало рассказа.… В конце концов, самостоятельно или с подсказкой ведущего, кто-то, как правило, додумывается до правильного ответа. Догадались, коллеги?
Один из отбившихся от стад упомянутых в начале рассказа баранов провалился в могилу и ходил по крышке гроба, выбивая из нее дробные стуки.
Эту историю я, как правило, рассказываю, что называется, «для затравки». Далее следует «настоящая» страшная история.
Разумеется, нет никакой возможности пересказать хотя бы некоторые из них. Объять необъятное невозможно. Да и нет такой необходимости. Среди детей всегда можно найти «любителя» страшных историй и неплохого рассказчика. Однако некоторую «классификацию» страшных историй можно попробовать сделать.
Большая часть из них – это неизвестно когда придуманный и сочиненный детский ужасно-мистический фольклор. Сюда можно отнести все большей частью непритязательные истории о зеленых глазах, красном пятне, красной руке, черных перчатках. Как правило, это короткие истории, рассчитанные на «нагнетание атмосферы» и не несущие никакой нравственной подоплеки. Внести ее – дело заинтересованного педагога. Подходящий для такой переработки прием – иллюстрация нравственного закона: зло всегда возвращается к тем, кто его совершил. Например, «красное пятно» появляется над кроватью тайного убийцы, а «черные перчатки» душат того, кто, надевая их, совершал свои черные дела (в одной из историй - ввел шприцем смертельную дозу яда).
Некоторые из этих историй объединены в своеобразные циклы. Например, циклы о «Белой женщине» или «Черном альпинисте». В упомянутых циклах уже присутствует этот нравственный мотив. «Черный альпинист», не вредя и даже помогая «честным» горным туристам и альпинистам, жестоко расправляется со своими бывшими друзьями, бросившими его, покалеченного, умирать без всякой помощи. Подобный мотив присутствует и в историях, связанных с «Белой женщиной». Вот одна из них.
Белая женщина
Поздно ночью по железной дороге, проложенной в глубокой тайге, шел грузовой поезд. В кабине его сидело два машиниста. Один из них был старшим, а другой – молодой парнишка, его помощник. До ближайшей станции расстояние было неблизким, поэтому поезд набрал значительную скорость, и старший машинист позволил себе расслабиться, доверив управление своему напарнику.
- Дядь Василий, вы слышали, как рассказывали, что где-то на этом перегоне машинисты стали видеть какую-то белую женщину? – помощник машиниста, поглядывая вперед, где летело белое пятно прожектора, спросил у своего старшего наставника. - Будто бы она стоит у дороги, а иногда на самих путях. Говорят, что иногда она словно ребенка на руках держит. А когда они останавливаются, сходят посмотреть – никого нет.… Слышали?
- Чепуха все это. Я только последние два года здесь не ездил, а до этого почти пятнадцать лет поезда гонял и никакой белой женщины не видел…
- Так говорят, что она и появилась года два назад…
- Говорю тебе – бредни, - почему-то нахмурясь и словно рассердившись, подтвердил машинист.
Заметив его недовольство, парнишка замолчал и задумчиво уставился в лобовое стекло, где яркий свет выхватывал из темноты неровные купы придорожных сосен и блестящие стрелы стальных линий. Минут десять прошло в молчании.
- Тут скоро переход, надо бы сбавить скорость, - вновь нарушил тишину помощник.
- Давай-давай, сбрасывай, - кивнул машинист, и его рот стал растягиваться в глубоком зевке, таком глубоком, что между ресниц закрытых глазах от напряжения стали выступать слезы.
- Женщина!!! Белая женщина! – истошный крик помощника так и застал его с открытым ртом, который свело от мгновенной судороги.
Юноша резко ударил по ручке экстренного торможения. Послышался визг и скрежет заблокированных колес, состав, словно живой застонал и будто накренился вперед, однако, несмотря на это оба машиниста явно почувствовали хлясткий удар в передний защитный буфер поезда. Секунд пятнадцать поезд, скрипя и визжа, еще тащился по рельсам, пока не остановился с каким-то тяжелым вздохом.
Оба машиниста словно оцепенели.
- Дядь Василий! Дядь Василий!.. Смотрите!.. Это же… - помощник трясущейся рукой стал показывать на лобовое стекло.
Машинист уже все увидел сам. По правому крылу стекла четко виднелись несколько кровавых пятен, одно из которых было столь обильным, что стало струйкой стекать к нижней резиновой прокладке.
- Это она! Белая женщина… - лепетал заплетающимся языком юноша, - Она на самих путях посредине… стояла.… А на руках держала.… Там ребенок был…
Машинист стал бледен как полотно. Он открыл дверь поезда. Вокруг стояла непроглядная ночь. Только белая труба прожектора уперлась в темноту, но не в силах ее преодолеть, растворялась где-то далеко впереди.
- Бери фонарь и давай за мной, - приказал машинист помощнику и спрыгнул на боковую насыпь.
С помощью переносного фонаря они стали осматривать защитную скобу и передние буфера поезда. Желтый луч то и дело выхватывал пятна крови, которые в некоторых места густо покрывали краску, но ни на рельсах, ни под колесами, ни возле насыпи не было сбитого и, судя по пятнам крови, основательно искалеченного тела.
- Дядь Вась, смотри! – трясущейся рукой помощник машиниста показал на нечто белое, торчащее в прорези защитной скобы. Машинист осторожно потянул и вытащил какую-то тряпочку, которая изначально, видимо, была белой, но сейчас была сплошь залита темно-коричневой в свете желтого фонаря кровью. Развернув полукруглый лоскут и поднеся его совсем близко к свету, оба увидели, что на залитой кровью материи проступили изображения детской рожицы и ложки.
- Это же слюнявчик! Детский слюнявчик!.. – едва прошептал застывший от ужаса парнишка.
И вдруг с правой стороны насыпи особенно ужасно среди кромешной ночной тьмы и тишины послышался плач ребенка. Он доносился откуда-то сбоку дороги со стороны застывших и едва различимых во мраке сосен. Оба машиниста застыли. Это не мог быть сбитый ребенок. Так глубоко между сосен его не могло отбросить даже от сильного удара. Вдруг на какое-то мгновение плач перекрыл короткий стон, похожий на вскрик птицы…
- Поехали! Быстрее! – машинист стал подталкивать оцепеневшего напарника-юношу к лестнице, ведущей к открытой двери кабины. Он чуть не затолкал оцепеневшего парнишку и, взяв управление в свои руки, включил сцепление и как можно быстрее увел поезд от этого места.
Прошел месяц. Примерно такой же темной ночью машинист Василий вел поезд по тому же маршруту. На этот раз и поезд был без грузового состава, и сам машинист был один. Он сам вызвался перегнать пустой порожний поезд на другую станцию, хотя это уже выходило за время его дежурства.
«Так, кажется, подъезжаю», - подумал Василий и стал сбрасывать скорость.
То, что произошло два года назад встало перед его глазами так ясно и четко, словно было вчера.
Тогда он также перегонял порожний поезд и, чтобы сэкономить время, набрал очень большую скорость. На этом отрезке пути скорость полагалось сбрасывать, так как путь пересекала таежная просека, по которой нет-нет, да и ходили люди. В железнодорожном начальстве даже обсуждалась идея поставить со временем здесь семафор, тем более, что железнодорожные пути здесь шли под уклон, но пока все ограничилось устной инструкцией машинистам.
Василий вспомнил, что он слишком поздно забеспокоился об этом, когда поезд уже на всех порах подходил к просеке. «Проскочим», - подумал он и в следующую секунду увидел на железнодорожных путях женщину. Свет прожектора выхватил ее из вечерней темноты вполоборота, как будто она совсем не ожидала мчащегося поезда и, обернувшись на его шум, замерла от ужаса. Экстренное торможение уже не могло спасти ситуацию, и последнее, что Василий запомнил – это прижатые к груди руки с кулем навороченных пеленок….
Она приняла весь удар на себя и умерла мгновенно, - на ее теле не было живого места, а вот ребенок был жив и даже почти не пострадал. Он отчаянно надрывался из этого пеленочного куля, тоже помогшего амортизировать удар.
Василий тогда практически не раздумывал. Взяв из кабины пожарную кирку, лопату и огромный белый целлофановый пакет, он оттащил тело женщины подальше от насыпи и между корней сосен быстро выкопал яму. Пришлось повозиться, чтобы засунуть тело в мешок. Он упорно довел дело до конца, но когда положил рядом в мешок еще живого ребенка, сердце его дрогнуло. На чуть забрызганном кровью лице женщины глаза были слегка приоткрыты, и пока он не забросал яму землей и хвоей в свете фонаря они, казалось, молили его о ребенке…
Машинист очнулся от жутких воспоминаний событий двухлетней давности. «Да, сейчас будет просека», - и он начал останавливать поезд. - «Только бы найти мешок. Надо его отвезти подальше и сбросить с моста в реку». Он включил весь наружный свет у остановившегося поезда, взял кирку, фонарь и спрыгнул на насыпь. «Так, справа от насыпи…», и вошел под кроны стоящих сосен.
Более получаса он бродил между сосен, освещая корни, густо усыпанные хвоей и тщетно пытаясь найти яму с захоронением. В какой-то момент, почти выбившись из сил, он заметил, что ходит по кругу, а в голове все сильнее отдается бешеный стук сердца.
- А-у-у! – неожиданно раздалось совсем рядом. Он даже не понял, что это было. Это было очень похоже на вскрик, переходящий в приглушенный стон, а может, просто рядом крикнула внезапно разбуженная птица. Машинист сделал несколько шагов по направлению крика, поднял фонарь и узнал место. Да, несомненно, это было то самое место. Между корней сосны четко обозначились края ямы, земля в которой осела после двухлетней смены сезонов. Правда, ему показалось, что слишком глубоко, чем это можно было ожидать.
Уже после нескольких ударов кирки, он расковырял землю и хвою до целлофанового пакета. Схватив его за край, машинист, ожидая значительного сопротивления, с силой дернул мешок на себя. И даже не понял сначала, почему он оказался на земле, упав на спину. Мешок буквально вырвался из земли. Он был пуст.
И в этот момент, еще лежа на земле, машинист Василий услышал плач ребенка. Он доносился со стороны оставленного поезда. Уже плохо соображая, оставив лопату и фонарь, он побрел к поезду. Выйдя к насыпи, он не сразу понял, что изменилось. Поезд находился в полной темноте. Луна тоже затерялась где-то в пелене облаков, и жалобный плач ребенка в полной тишине и темноте доносился из-за едва обрисованной громады стоящего поезда.
Машинист поднялся по небольшой насыпи, намереваясь спереди обойти поезд. Однако в полной темноте он споткнулся о рельс и упал, растянувшись поперек путей. Он попытался подняться, но не смог этого сделать. Какая-то невидимая тяжесть прижала его к шпалам и холодной наковальне рельса.
Он смог только поднять голову, и тут он увидел ее…
Она стояла около поезда, в трех метрах от него. Да, это была она. Женщина в белом, Белая женщина. Матово-белесое свечение исходило от нее. Ни одежды, ни черт лица из-за этого свечения невозможно было разглядеть, только это белое сияние.
Она держала обеими руками плачущего ребенка, и, казалось, не обращала на него никакого внимания. Машинист не мог отвести от нее взгляда, скованный невыразимым ужасом. Белая женщина отняла левую руку от ребенка и дотронулась до поезда. Машинист не увидел, а скорее почувствовал, как отжались тормозные колодки, которые блокировали колеса. Поезд вздрогнул как живой и чуть подался вперед. В следующую секунду в сторону вылетел тормозной башмак, который Василий не забыл засунуть под переднее колесо, памятуя о наклоне путей.
Поезд еще раз вздрогнул и медленно двинулся вперед. Ребенок на руках у белой женщины перестал плакать. Расширенными от ужаса глазами машинист заметил, что она приближается к нему, словно плывет рядом с поездом, держась за него рукой и, как будто ведя его. Машинист в отчаянном рывке попытался сползти с рельса, который холодил ему грудь, но неведомая сила держала его также непреодолимо.
Белая женщина была уже совсем рядом. Он еще раз отчаянно рванулся вперед, но смог только перевернуться на спину. Последнее, что он увидел – это белое светящееся покрывало, наплывающее на него, и в следующую секунду стальная решетка защитной скобы поезда заслонила ему обзор и с хрустом, Василию показалось, донесшемуся со стороны, оборвала его в темноту…
Большой и важный пласт в страшных историях занимают сюжеты, перекочевавшие из западных фильмов ужасов. Таких, например, как «Кошмар на улице Вязов», «Пятница, 13-е» или «Звонок». Литературная подоплека большинства этих и других кинокошмаров детям и подросткам, как правило, остается неизвестной, но видеоряды вполне впечатляют и в целом годятся для той или иной нравственной интерпретации. Это или преступная склонность к злу, или смертельная легкомысленность в обращении с ним, или расплата за уже совершенные грехи. Кроме этого нравственное сочувствие должны вызывать герои, пытающиеся помочь страждущим и вступающие в бескомпромиссную борьбу с силами зла.
Самый добротный материал для страшных историй поставляют прямые литературные источники. Что касается зарубежных авторов, то тут следует упомянуть таких прославленных мастеров «ужасно-мистического» жанра как Стивен Кинг и Эдгар По. Но и отечественные авторы отнюдь не уступают им, напротив, они даже более близки нам, так сказать, по эмоциональному строю души. Здесь можно привести в пример Алексея Толстого и Николая Гоголя. Последний вообще «классик жанра». Такие его рассказы и повести как «Страшная месть», «Вечер накануне Ивана Купала», «Майская ночь или утопленница», «Вий» так и просятся к пересказу. Ярко выраженная нравственная подоплека содержится в «Страшной мести». Жестокое наказание брато- и детоубийцы через поколения нечестивых потомков рисуется в картину поистине эпического масштаба. Правда, в пересказе мне кажется более целесообразным поясняющую заставку с братьями, одолевшими турецкого султана, давать в начале рассказа, а в конце еще раз к этому вернуться.
А вот в повести «Вий» нравственное начало не так явно выражено. Как Вы сами считаете, коллеги, какие нравственные уроки предлагает Гоголь своим читателям из этого, без сомнения, самого страшного своего повествования? Может, здесь стоит обратить внимание на нравственную неразборчивость философа Хомы и его злобную мстительность (забил насмерть колдунью)? А может, Гоголь хотел подчеркнуть смертельно-цепкую силу зла и необходимость его «отмаливания»?
Несколько слов о «последействии» страшных историй. К негативным, но вполне понятным эмоциональным эффектам можно отнести чрезвычайную степень возбуждения и напряжения, которые просто требует своей разрядки. Дети долго не могут успокоиться. Им просто необходимо покричать, попугать друг друга, и лучше предусмотрительно дать им эту возможность. В противном случае они все равно найдут выход своим эмоциям, но это будут не всегда удобные для взрослых педагогов формы. В нашей практике были и полностью бессонные ночи.
Поэтому по окончании страшной истории и обмена мнениями по ее поводу, что уже несколько разряжает эмоции, лучше установить время (полчаса - час) на «вечерний туалет» и подготовку к отбою. Хорошо, когда есть возможность немного подвигаться, побродить в недалекой окрестности (хотя бы на пути в туалет), потурзучить друг друга – то есть, выплеснуть все излишки эмоционального возбуждения. Хотя даже это, как показывает опыт, не гарантирует спокойного отдыха. Дети есть дети, и с ними нужно всегда быть готовым ко всему.
(продолжение следует...)
начало - здесь