– Ты врун, – сказал я Жоффруа.
– Ну-ка повтори, что ты сказал, – потребовал Жоффруа.
– Ты врун, – повторил я ему.
– Ах так? – спросил он.
– Да, так, – ответил я, и в это время прозвенел звонок с перемены.
– Хорошо, – сказал Жоффруа, когда мы строились, – на следующей перемене будем драться.
– Согласен, – сказал я ему, потому что лично мне такие вещи дважды повторять не надо, вот так, я серьёзно говорю.
– Тишина! – крикнул наш воспитатель Бульон, а с ним шутки плохи.
Потом у нас был урок географии. Альцест, который сидит вместе со мной, сказал, что на перемене подержит мою куртку, пока я буду драться с Жоффруа, и посоветовал бить в подбородок, как делают боксёры по телевизору.
– Нет, – возразил Эд, который сидит за нами, – надо бить в нос. Бац! – стукнул раз – и победил.
– Ты болтаешь неизвестно что, – сказал Руфюс, который сидит рядом с Эдом, – на Жоффруа лучше всего действуют оплеухи.
– Ты, дурак, много видел боксёров, которые дают друг другу оплеухи? – спросил Мексан, который сидит недалеко от нас и который послал записку Жоакиму, который тоже хотел знать, что у нас происходит, но со своего места ему не было слышно.
Неприятно только, что записка попала к Аньяну. Он поднял руку и сказал:
– Мадемуазель, я получил записку!
Учительница сделала большие глаза и велела Аньяну принести записку ей, и Аньян отправился к её столу, ужасно гордый собой. Учительница прочитала записку и сказала:
– Здесь написано, что двое из вас собираются на перемене подраться. Не знаю, о ком идёт речь, и знать не хочу. Но предупреждаю, что после этой перемены я обо всём расспрошу вашего воспитателя мсье Дюбона и виновные будут строго наказаны. Альцест, к доске.
Альцест пошёл к доске рассказывать о реках, но вышло у него не очень хорошо, потому что он знал только про две – про Сену, у которой много излучин, и про Нив, потому что туда он прошлым летом ездил на каникулы.
Все ребята с нетерпением ждали перемены и обсуждали, что будет. Учительнице даже пришлось постучать линейкой по столу, а Клотер, который в это время спал, решил, что это стучат ему, и сразу пошёл в угол.
Я расстроился, потому что, если учительница оставит меня после уроков, дома могут быть неприятности и шоколадного крема сегодня вечером мне не видать. И потом, кто знает? Может, учительнице захочется выгнать меня из школы, и это будет вообще ужасно: мама начнёт переживать, папа скажет, что в моём возрасте он всегда служил примером своим маленьким товарищам, что он, видимо, напрасно из кожи вон лезет, чтобы дать мне приличное образование, что ничего хорошего в будущем меня не ждёт и что в кино я теперь попаду очень нескоро. В горле у меня стоял огромный ком, и в это время прозвенел звонок на перемену. Я посмотрел на Жоффруа и увидел, что он тоже, кажется, не слишком торопится бежать во двор.
Но внизу нас ждали все ребята, и Мексан сказал:
– Пошли подальше в глубь двора, там нам будет спокойнее.
Мы с Жоффруа двинулись вслед за остальными, а потом Клотер сказал Аньяну:
– Ну нет! Обойдёмся без тебя! Это ты настучал!
– А я хочу посмотреть! – захныкал Аньян и ещё добавил, что, если ему не дадут посмотреть, он сейчас же пойдёт и предупредит Бульона, и тогда уж никто не сможет подраться, и так нам и надо.
– Плевать! – махнул рукой Руфюс. – Пускай смотрит. Николя и Жоффруа всё равно накажут, а настучит Аньян учительнице до или после, это дела не меняет.
– Накажут, накажут, – проворчал Жоффруа. – Накажут, если мы подерёмся. В последний раз тебя спрашиваю, Николя: берёшь свои слова назад?
– Ещё чего, ничего он не берёт! – крикнул Альцест.
– Вот-вот! – поддакнул Мексан.
– Ладно, давайте уже, – сказал Эд. – Я буду судьёй.
– Судьёй? – удивился Руфюс. – Смешно тебя слушать! С какой стати ты, а не кто-нибудь другой?
– Поторопитесь, – сказал Жоаким, – пока мы тут ругаемся, перемена кончится.
– Извини, – произнёс Жоффруа, – судья – это очень важно; лично я не буду драться, если у меня не будет хорошего судьи.
– Вот именно, – поддержал я, – Жоффруа совершенно прав.
– Ладно, ладно, – сказал Руфюс, – я буду судьёй.
Но Эду это не понравилось, и он сказал Руфюсу, что тот ничего не понимает в боксе, раз он думает, что боксёры дают друг другу оплеухи.
– Когда я даю кому-то оплеуху, это ничем не хуже, чем когда ты даёшь кому-то в нос, – выпалил Руфюс и – бац! – как даст Эду по физиономии.
Эд ужасно разозлился, я таким его просто никогда не видел. Они начали драться с Руфюсом, Эд хотел попасть ему кулаком по носу, но Руфюс всё увёртывался, и от этого Эд злился ещё больше, а потом он крикнул, что Руфюс плохой товарищ.
– Прекратите! Прекратите! – орал Альцест. – Перемена скоро кончится!
– А ты, толстяк, уже всех достал! – сказал Мексан.
Тогда Альцест попросил меня подержать его круассан и начал драться с Мексаном. Я очень удивился, потому что обычно Альцест не любит драться, особенно когда ест круассаны. Но дело в том, что его мама недавно начала давать ему лекарство, чтобы он похудел, и с тех пор ему не нравится, когда его называют толстяком. Я был так занят наблюдением за Альцестом и Мексаном, что не увидел, почему Жоаким двинул ногой Клотера, но, кажется, это из-за того, что Клотер выиграл вчера у Жоакима кучу шариков.
В общем, все ребята здорово дрались, и это было классно. Я начал откусывать от круассана Альцеста и дал кусочек Жоффруа. Потом прибежал Бульон, всех разнял и сказал, что это позор и что он нам всем ещё покажет, и пошёл давать звонок.
– Ну вот, – расстроился Альцест, – что я вам говорил? Проваляли дурака, и Жоффруа с Николя не хватило времени подраться.
Когда Бульон рассказал учительнице, что произошло, она ужасно рассердилась и оставила после уроков весь класс, кроме Аньяна, Жоффруа и меня, и ещё она сказала, что все остальные, которых не назовёшь иначе как маленькими дикарями, должны брать с нас пример.
– Тебе повезло, что дали звонок, – сказал Жоффруа, – потому что мне очень хотелось врезать тебе как следует.
– Не смеши меня, грязный врун, – ответил я ему.
– Повтори, что ты сказал!
– Грязный врун!
– Так, – сказал Жоффруа, – на следующей перемене мы дерёмся.
– Согласен, – ответил я.
Потому что, знаете ли, мне такие вещи дважды повторять не надо. Вот так, я серьёзно говорю!