Темпоральная составляющая этой главы выглядит значительно интереснее: рубеж 1940-1941 годов, эсхатологическое и мифологическое в

Темпоральная составляющая этой главы выглядит значительно интереснее: рубеж 1940- 1941 годов, эсхатологическое и мифологическое время (остановка часов), обладающие своими особенностями, культурный хронотоп, вобравший время творчества и жизни выдающихся людей, значимых для самой А.А.Ахматовой, параллельное течение нескольких времен (война, голос Князева). «Глава вторая» благодаря эпиграфу, взятому из стихотворения (1840 г.) Баратынского, устремляется в глубь веков, разрывая уже вторую временную границу между веками (как исторического, так и культурного, художественного). Место действия – «Спальня Героини» (хронотоп комнаты), потом ширма (граница), а затем − видимые из окна просторы. Рисуются картины 1912 года и Петербург времен Достоевского. Значимо вневременное повествование (пауза, статичность и снова возобновление движения времени). Время и пространство из замкнутого, небольшого стремятся к безграничности и бескрайности. «Глава третья», сопровождаемая эпиграфами из стихотворений Ахматовой, Мандельштама, Лозинского, которые написаны на рубеже 1913-1914 годов, посвящена собственно Петербургу, то есть, хотя все произведение и называется «петербургской повестью», но только эта глава − связана с образами Петербурга 1913 года, Царского Села, что дает представление о городе, таком противоречивом и необычном. Здесь, при выявлении особенностей времени и пространства, можно говорить о хронотопе города. Темпоральные особенности проявляются в однородности течения времени; в наследственности художественного образа Петербурга (Достоевского и Блока), чем обусловлено появление мифологического пространства (предания и заклятья); в пространственных и временных отсылках; приближении «Настоящего Двадцатого века» [3, с.187]. «Четвертая глава», снабженная эпиграфом (1913 г.) из творчества Вс.Князева, с которым и связана любовная фабула, напоминает последний акт драмы. Наравне с описанием города (Угол Марсового поля, колокольный звон собора Спаса-на-Крови) присутствует сцена самоубийства «глупого мальчика». Отличительная черта этой главы − нарушение хронологической последовательности событий. Полисемантичность времени обуславливается двумя значимыми датами (рубеж 1912-1913 и рубеж 1940-1941), а также самоубийством, предвестившим наступление «Не календарного века» (смена двух эпох одновременно), и параллельным течением исторического и театрального (последнего четвертого действия драмы) времени. «Послесловие», написанное одновременно (26 декабря 1940г.) с «Частью первой» и «Посвящением», логично обрамляет и завершает историю завершившегося любовного треугольника. Совпадение реального и сюжетного времени (скрещенные руки) при помощи лиричности. Место и время действия иносказательно, но подразумевается (Фонтанный Дом). «Решка» («Часть вторая»), написанная 5 января 1941 года и носящая характер философских размышлений с историческими фактами, максимальна лирична. Наравне с аллюзиями, например из произведений Шекспира и Софокла, присутствуют различные проявления форм времени: биографическое, историческое, военное, инфернальное, 60 онейрическое, мифологическое, литературное, будущего, циклического, также значимы хронотоп дороги и биографический хронотоп. «Эпилог» («Часть третья»), написанный 24 июня 1942 года и посвященный осажденным ленинградцам, изобилует образами как закрытого (тюрьма, лагерь), так и открытого (Смольный, Шереметьевский сад, Гавань, Кронштадт, Ташкент, Нью-Йорк, Сибирь, Крым) пространства. Многие особенности времени-пространства вытекают из родового синтеза в поэме. В преимущественно эпической первой части «Девятьсот тринадцатый год» есть время основного сюжета и время повествователя (нарратора), вспоминающего и оценивающего далекое прошлое. В повествование введены эпизоды, которые приближены к сценическим (особенно в четвертой главе) и представляют собой, говоря по-старинному, показ, а не рассказ, близость к драме подчеркивают и авторские ремарки в начале глав и частей. В поэме – синтез эпики и лирики, а в лирике мысль и чувство не знают ни временных ни пространственных преград. Все эти особенности, как нельзя лучше указывают на то, что время и пространство, преодолевая свою физическую основу, мифологизируясь, начинают выполнять совершенно другие функции, создавая визуальную картину, пересекаясь, создают безграничный художественный мир «Поэмы без героя»