Священномученик Николай родился в 1861 году в селе Игнатовка Московской губернии в семье священника Павла Добронравова. В 1881 году он окончил Московскую духовную семинарию, в 1885-м — Московскую духовную академию и преподавал богословие и Священное Писание в Вифанской духовной семинарии. Женился. Был рукоположен во священника и служил в храме Александровского военного училища в Москве. После революции 1917 года и закрытия училища отец Николай был переведен в храм Всех Святых на Кулишках. Он стал одним из активных участников Поместного Собора 1917—1918 годов; возведен в сан протоиерея.
19 августа 1918 года сотрудники ЧК во главе со следователем Реденсом пришли к дверям храма и потребовали от отца Николая, чтобы он выдал им ключи. Тот вежливо ответил, что при обыске храма необходимо присутствие председателя приходского совета. После такого ответа Реденс немедленно арестовал священника и отвез в тюрьму ЧК на Лубянку.
Во время обыска чекисты обнаружили дневники священника с краткими заметками, касающимися, в частности, восстания большевиков 3–5 июля 1917 года в Петрограде, а также сопротивления большевикам юнкеров в ноябре 1917 года. Под датой 2 (15) ноября 1917 года протоиерей Николай записал: «Страшный день сдачи большевикам». Допрошенный относительно всех этих событий он ответил, что в июле 1917 года действительно выезжал в Петроград по вызову Святейшего Синода для участия в предсоборных совещаниях. В подавлении восстания большевиков никакого участия не принимал, находясь в это время на совещании, также и в выступлении юнкеров; как настоятель храма училища лишь принимал участие в похоронах юнкеров и офицеров, погибших в Гражданской войне.
По окончании следствия Реденс написал заключение: «Из допроса гражданина Добронравова я вынес впечатление, что он принимал участие в политической жизни... хотя у меня нет материалов, дабы установить его роль в событиях июля 1917 года, а также в октябрьской революции; из всего же видно, что это вредный для революции “тип”, который, будучи на свободе, наверняка спокойно сидеть не будет. Поэтому предлагаю отправить его в концентрационный лагерь». Однако такой «юридический» вывод не был принят его начальством, руководители ВЧК отправили дело на доследование, которое ничего не дало, и 16 апреля 1919 года было принято решение: поскольку явных улик против священника нет, его следует освободить.
В начале 1921 года протоиерей Николай был назначен настоятелем Крутицкого Успенского собора. К этому времени он овдовел и вскоре был пострижен в монашество и хиротонисан во епископа Звенигородского, викария Московской епархии. В 1922 году были арестованы многие архиереи из числа тех, кто не согласился поддержать обновленцев*, среди них был и епископ Николай. Власти приговорили его к одному году ссылки в Зырянский край.
Реализуя общий план по разгрому Церкви, ОГПУ в ноябре 1925 года арестовало одиннадцать архиереев из числа ближайших сподвижников митрополита Петра и среди них — архиепископа Николая.
В то время руководителя антицерковной политики ОГПУ Тучкова болезненно волновал вопрос о так называемом «завещании» Патриарха Тихона, Патриархом не подписанном, однако после его смерти опубликованном. Церковный историк Сергей Павлович Мансуров написал письмо Местоблюстителю, обосновывая в нем необязательность с канонической точки зрения следования «завещанию», и теперь следователь настойчиво добивался от архиепископа Николая ответа, что тот знает об этом письме, требуя, чтобы тот оговорил непричастных к этому делу людей. Однако разумные и спокойные ответы архиепископа убедили его отказаться от этой попытки.
Священник Сергей Сидоров, арестованный по тому же делу, вспоминал впоследствии: «На первом моем допросе в ноябре 1925 года следователь потребовал от меня выдачи автора письма к митрополиту Петру. Я отказался его назвать, и Тучков потребовал очной ставки моей с архиепископом Николаем. Помню серую мглу сумерек... хриплый крик Тучкова и нечленораздельный возглас... следователя, который все время целился поверх моей головы в окно маленьким браунингом. Архиепископ Николай вошел, взглянул... на меня и остановил внимательный взгляд свой на следователе... Утомленные глаза были холодно-строги. Встав со стула, следователь разразился такими воплями, что звякнули стекла дверей и окон. Высокопреосвященный Николай властно прервал его: “Выпейте валерьянки и успокойтесь. Я не понимаю звериного рычания и буду отвечать вам тогда, когда вы будете говорить по-человечески. И спрячьте вашу игрушку”... Следователь спрятал револьвер и вежливо стал спрашивать владыку... Во время этого допроса владыке удалось совершенно обелить Сергея Павловича Мансурова...
Когда рассеялись ужасы сидения в тюрьме, то мне удалось узнать подробности пребывания владыки Николая на Лубянке. Я с ужасом узнал об издевательствах над ним, о его сидении в подвале тюрьмы и о постоянных ночных допросах. И с тем большей благодарностью я склоняюсь перед величием его духа, благодаря которому владыке удалось спасти многих и сохранить многие церковные тайны. В московской тюрьме особенно ярко выявился его строгий и правдивый лик, смелый лик человека, забывающего о себе и готового к смерти за веру.
Много благодарен я ему лично за свою судьбу. К 8 января 1926 года у меня было двадцать три допроса, всю ночь под 9 января я был почти под непрерывным допросом. Утомленный и нравственно и физически, я готов был сдаться на требование следователей, готов был наклеветать на себя и друзей. Пробило четыре часа утра, когда меня вызвали к следователю. Его допрос вертелся на одном месте, он обычно требовал выдать людей, непричастных к письму митрополиту Петру. Привели архиепископа Николая. “Я требую, — сказал владыка, — чтобы вы оставили в покое Сидорова. Я его знаю как нервнобольного человека, а вам, — обратился он ко мне, — я запрещаю говорить что бы то ни было следователю властью епископа”. Меня увели в коридор, я слышал неистовую ругань следователя.
21 мая 1926 года Особое совещание при Коллегии ОГПУ приговорило архиепископа Николая к трем годам ссылки в Сибирь. После окончания срока владыка поселился в Москве
1 февраля 1926 года митрополит Петр назначил его первым архиереем в коллегии из трех архиепископов, которые должны были временно управлять церковью — это свидетельствовало о высоком доверии, которое он испытывал к владыке Николаю. Однако архиепископ Николай находился в тюрьме (об этом митрополит Петр не знал) и не смог приступить к исполнению своих обязанностей, а коллегия так никогда и не собиралась.
Был приговорен Особым совещанием при коллегии ОГПУ к трем годам ссылки в Сибирь (священник Сергей Сидоров и Сергей Мансуров были освобождены). С июня 1926 по апрель 1929 года находился в ссылке в Туруханском крае. Затем был переведен в ссылку в Северный край (объединявший тогда северные губернии, в том числе и Вологодскую). Известно, что находился на поселении в Великом Устюге в 1931 году. Местные власти считали его руководителем церковной контрреволюции в городе. После окончания ссылки (в 1932 году) ему было разрешено свободное проживание везде, кроме шести крупных городов, с прикреплением к определенному месту жительства на три года. Когда срок поражения в правах закончился, архиепископ Николай поселился в Москве.
Вел строго аскетический образ жизни, ночи проводил в молитве. В отношениях с людьми был необычайно прост, внимателен и любвеобилен. Автор проекта реорганизации прихода, в котором указывал на необходимость введения на приходе благотворительности, даровых (бесплатных) исполнений за счет всего прихода необходимых треб.
Во время гонений 1937 года власти ставили своей целью уничтожение большинства священно-церковнослужителей и для этого опрашивали всех тех, кто мог бы стать свидетелем обвинения. 10 ноября 1937 года сотрудники НКВД допросили одного из московских священников, который показал, что знал архиепископа Николая с 1924 года, служа с ним в разных храмах Москвы. Архиепископ Николай — один из самых авторитетнейших архиереев Русской Православной Церкви. Будучи долгое время священником Александровского военного училища, он имел большое влияние на юнкеров и до сего времени тесно связан с бывшими военными кругами. Что касается антисоветской деятельности архиепископа, то он неоднократно заявлял, что «Русская Православная Церковь и весь русский народ переживают тяжелое положение исключительно по своей простоте и недальновидности, доверились различным проходимцам, и вот результат, у власти стоит "апокалиптический зверь", который расправляется с русским народом и духовенством». Также Добронравов среди окружающих говорил о необходимости защиты Церкви и духовенства, заявляя, что «каждый верующий должен противодействовать мероприятиям советской власти, не допускать закрывать церкви, собирать подписи, подавать жалобы, а самое главное, что духовенство должно разъяснять верующим смысл происходящих событий... что советская власть есть явление временное...»
27 ноября 1937 г. власти арестовали владыку и заключили в Бутырскую тюрьму. В частности, был обвинен в том, среди окружающих говорил о необходимости защиты церкви и духовенства, заявляя, что «каждый верующий должен противодействовать мероприятиям советской власти, не допускать закрывать церкви, собирать подписи, подавать жалобы, а самое главное, что духовенство должно разъяснять верующим смысл происходящих событий… что советская власть есть явление временное…».
На допросе следователь спросил архиепископа:
— Какое участие вы принимали в работе Поместного Собора Русской Православной Церкви?
— Я был членом Поместного Собора Православной Церкви, в работах которого принимал деятельное участие, входя в так называемую профессорскую группу.
— Когда и где вы встречали Сахарова, Стадницкого и Дамаскина?
— Епископ Афанасий Сахаров являлся моим помощником по управлению Владимирской епархией, судился по обвинению в контрреволюционной деятельности. После его возвращения из ссылки он заезжал ко мне в Москву навестить меня и получить от меня указания на свою дальнейшую пастырскую деятельность. С епископом Дамаскиным Цедриком я познакомился в ссылке, после его возвращения из ссылки он заезжал ко мне в Москву навестить меня. Митрополит Арсений Стадницкий — мой единомышленник, он посещал меня в Москве, где мы с ним обсуждали создавшееся тяжелое положение по управлению Православной Церковью.
— Вы обвиняетесь как участник контрреволюционной организации церковников.
— Нет, это я отрицаю.
— Следствие располагает данными, что вы являетесь участником контрреволюционной монархической организации церковников, и требует от вас правдивых показаний.
— Я это отрицаю, я признаю лишь то, что встречался с епископом Дамаскиным Цедриком, митрополитом Арсением Стадницким и епископом Афанасием Сахаровым, которые в прошлом были судимы по обвинению в контрреволюционной деятельности.
На этом допрос был закончен.
7 декабря 1937 года приговорен тройкой УНКВД СССР по Московской области к расстрелу по обвинению в «контрреволюционной агитации, участии в нелегальной контрреволюционной церковно-монархической организации ИПЦ» (ст. 58-10 Уголовного кодекса РСФСР). Расстрелян и захоронен 10 декабря 1937 года на Бутовском полигоне НКВД в Московской области.