Имя Ширяева я позабыл, быть может потому, что оно не было «на слуху».

Ширяев не выносил подобных исполнителей, присноравливавшихся ко вкусу публики и невежественно попиравших законы эстетики и естественность. Бывало, указывая на таких актеров, он раздраженно замечал Обрезкову:

— У вас не актеры, а собаки! Вишь как развылись! Вы бы приказали их метлой разогнать!..

А самому актеру обыкновенно говорил:

— Ты кто? Ты собака!

— То есть, как же это вы так…

— И дрянная собака, — не лаешь даже, а воешь…

Но все его замечания и указания оставались, разумеется, гласом вопиющего в пустыне. В понятиях тогдашних театралов никак не укладывалось чувство сценической правды.

Из жизни Ширяева я помню один замечательный факт, который приписывался, как остроумная проделка, многим провинциальным знаменитостям, но на самом деле, автором его является этот находчивый человек.

Ширяев почти всегда нуждался в деньгах и у него, бывало, не заваляется ни одна копейка. Обрезков ссужал его редко и не охотно, так что ему вечно приходилось прибегать к сторонним займам; впрочем, и эти сторонние займы имели предел, не потому, чтобы он не расплачивался, — нет, он был очень аккуратен и честен, а потому, что его жалели и на сколько было возможно берегли, так как все его деньги поглощались целиком виноторговлею.

В одну из критических минут, когда в кредите полу4Шкся безусловный отказ, — а это было незадолго до его бенефиса, — он отправляется к костромскому епископу Самуилу Запольскому-Платонову и рекомендуется актером местной труппы.

Несколько удивленный таким визитом, Самуил, однако, любезно его принимает и осведомляется, чем может быть он для него полезен?

— Развозя билеты на свой бенефис, — ответил Ширяев, отвесив низкий поклон, — и визитируя всех почтенных представителей города, я не осмелился пропустить ваше преосвященство.

— Очень благодарен за внимание, — начал было владыко, — но, как вам, разумеется, не безызвестно…

— А у меня для вас припасено крайнее к выходу кресло, — перебил его Ширяев, доставая из кармана билет.

— Я ведь не могу посещать никакие зрелища…

— Отчего же? — наивно спрашивает Ширяев,

— Потому что духовному чину не приличествуют светские удовольствия, отчуждающие от мысли о молитве и порождающие всякие соблазны.

— А не посещая театра, что-нибудь слушать можете?

— Могу.

— Хотите я вам оду Державина «Бог» продекламирую?

— Продекламируйте.