Ну а раньше каждый отзимовавший увозил с собой шкуру белого медведя и ожерелье матово-блестящих клыков

Лишь за первые полгода зимовки я видел около десятка медведей и примерно еще столько же за остальные полтора года. Не думаю (не хочется так думать), что медведи в Арктике быстро исчезают. Скорее всего у нашего острова стало меньше тюленей, их любимого лакомства. Ну а раньше каждый отзимовавший увозил с собой шкуру белого медведя и ожерелье матово-блестящих клыков.

И Шурик еще застал те времена! После удачной охоты ему отрезали здоровенный шмат мяса; он ловил его на лету и, прижав обеими лапами, победоносно глядел куда-то вдаль, вдыхая запах повергнутого врага. Да и что могло быть лучше этого свежего, пахнущего кровью и морем, теплого, сочного куска!.. Даже мороженая медвежатина не шла ни в какое сравнение с теми отбросами, что давали псам с камбуза.

Но вот уже много, слишком много лет никто не трогает медведей. Почему так случилось, Шурик не знал. И эта непонятная перемена в отношении человека к медведю постоянно мучила его. Медведи были все так же сильны и опасны, а люди стреляли в воздух, под лапы зверю… И только чтобы выдворить иного мишу со станции, в него вгоняли заряд мелкой дроби, после чего он улепетывал, недовольно оглядываясь. Эти гиганты, не имевшие врагов, были чувствительны к малейшей боли.

Шурик уже давно не пытался взять медведя за «штаны», усвоив в свое время, как чертовски изворотливы и сильны белые. Лишь молодые псы, не знающие удержу, повизгивая и замирая от страха, решались иногда вцепиться в длинную шерсть на ляжках медведя. И часто платились за это здоровьем. Все помнят, как молодая сука Юла, увлекшись, подскочила вплотную к медведю, и как тот незаметным коротким шлепком отбросил ее метров на десять, и она в полете, как выпущенный из катапульты снаряд, повалила половину своры и издохла на месте.

Шурик уже в зрелом возрасте получил свой первый и единственный удар, откуда-то снизу, под дых, от которого перевернулся в воздухе и, шлепнувшись на заледенелый сугроб, долго не мог прийти в себя. Занавес полярного сияния вытянулся в его глазах до самой земли… Она наклонилась под ним, и он лишь чудом не сорвался в какую-то черную, бездонную пропасть…

После этого Шурик уже не подходил к медведю ближе, чем на один его прыжок. Для каждого зверя расстояние это было строго индивидуально, и в каждом отдельном случае Шурик чувствовал его до сантиметра. Как хорошая легавая выдерживает стойку над птицей, так Шурик находился на нужной дистанции, пока медведя не прогоняли со станции. Если медведь рычал — рычал и Шурик, когда медведь уходил — он преследовал его до самой воды. За два года я ни разу не слышал, чтобы Шурик тявкал, — только грозный рык и встающая дыбом на загривке длинная дымчатая шерсть.