Мой отец (родившийся и выросший в Нью-Йорке) был известным врачом

Но мне не нужна была немецкая овчарка. Мне был нужен кокер-спаниель. Важность, которую овчарка добавляет владельцу, ничего для меня не значила. Эта «полицейская собака» совсем не привлекала меня. Я хотела другую. Радостную. Неунывающую. Подвижную. Маленькую. Ласковую. Я хотела любящую – и, о, как я нуждалась в ней! Собака, которая даст мне все, о чем я мечтала, была там, в витрине зоомагазина. Ее звали Моппет. Это как спасательный круг, который кидают тонущему, и в некотором отношении она меня спасла. Да, она спасла меня.

Чтобы понять, кем эта собака была для меня, вам нужно представить, кем тогда была я, каким был мир в пятидесятые, и какие бури сотрясали мою маленькую детскую жизнь.

Мой отец (родившийся и выросший в Нью-Йорке) был известным врачом, и какая-то часть его славы переносилась на нас, его отпрысков; когда, например, нам случалось проходить через его приемную, отовсюду слышалось приглушенное: «Это дети доктора». После того как мы окончили начальную школу, отец купил всем английские гоночные велосипеды и отправил нас в частные школы. Моя мать – очень красивая блондинка, наполовину немка, наполовину ирландка, была уроженкой Запада (штат Айова). Она училась в колледже, когда влюбилась в красивого молодого итальянца, студента медицинского факультета университета Сент-Луис. И вышла за него замуж. А затем переехала в большой плохой Нью-Йорк, чтобы, в конечном счете, поселиться в Бруклине в двухэтажном здании над офисом своего мужа. Задний двор дома выходил на улицу, на которой в таких же двухэтажных домах над такими же офисами жили семьи других докторов.

Здесь мои родители растили нас, троих детей; и здесь, когда мне было около четырех лет, я узнала, что такое страдание. Нет, меня не запирали в чулане и не морили голодом. Ничьей вины в том не было. Страдания возникали сами по себе. Мои лишения носили личный характер. Сейчас это называют «синдромом среднего ребенка», его породила культура пятидесятых, высоко ценившая мальчиков и гораздо меньше – девочек.

Я появилась на свет в промежутке между старшей сестрой и младшим братом. Из двух девочек – после которых родился мальчик (!) – у меня было вовсе незавидное положение, которое я остро ощущала на людях, особенно при семейных встречах. Когда к собравшимся родственникам выходила моя сестра Паула, ее приветствовали возгласами: «Посмотрите, как она выросла! А какая стала хорошенькая!» Затем хор переключался на моего брата: «Какой большой мальчик! А какой красивый!» Это сопровождалось чьим-то нежным прикосновением к волосам моего брата и теплым кивком одобрения их идеальной прямоте. Но когда приходил мой черед выслушивать похвалы и принимать любезности, создавалось впечатление, что родственники меня не видят. Я ждала добрых слов, а меня встречали молчанием. Не то чтобы пришедшие потеряли ко мне интерес, у них его просто не было. Они уже увидели оригинал, первенца-дочь с длинными косами. Они уже уделили внимание сыну, который будет носить их фамилию. И, честно говоря, кому была нужна – эта вторая дочь? Случалось, гости меня не полностью игнорировали и могли поприветствовать позже, когда я уже успевала расстроиться: «О, ты, должно быть, сестра Паулы» или «Я не знала, что у брата (произносилось имя брата) две сестры».